179 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 180 ково положеніе тѣхъ лучшихъ людей, о которыхъ говорить Салтыковъ. Безпокойство — ихъ естественный удѣлъ. Конечно, и они, какъ всѣ люди, ищутъ снокойствія, но они нонимаютъ, что по дешевымъ цѣнамъ его достать нельзя, то-есть имъ-то нельзя. Они безбоязненно слѣдятъ за всѣми развѣтвленіями занимающаго ихъ вопроса, какія бы горькія и трудныя перспективы передъ ними ни открывались. Обмануть себя словомъ или изворотомъ мысли они не могутъ, да и не хотятъ. Къ числу этихъ лучшихъ людей принадлежалъ и Салтыковъ. При добромъ желаніи изъ его сочиненій можно понадергать, повидимому, самыхъ разнородныхъ и даже противорѣчивыхъ выраженій, отзывовъ, сужденій, образовъ, картинъ на тему „проблемы о мужикѣ"; рядомъ съ любовнымъ словомъ найдется жесткое, рядомъ съ угнетающей картиной —свѣтлая. И это разнообразіе можетъ привести узколобаго доктринера въ ужасъ. На самомъ же дѣлѣ это разнообразіе, свидѣтельствующее лишь о сложности изучаемаго круга явленій и о томъ упорствѣ, съ которымъ мысль Салтыкова возвращалась къ „проблемѣ", о той искренности, съ которою онъ относился къ дѣлу, можетъ быть очень легко сведено къ вполнѣ опредѣленному единству. ГУ. Честь и совѣсть. Въ статьѣ о Глѣбѣ Усиенскомъ мнѣ пришлось провести маленькую параллель между честью и совѣстью, причемъ я старался по возможности точно опредѣлить, что именно я разумѣю подъ этими словами, употребляющимися обыкновенно въ довольно неопредѣленномъ смыслѣ. Параллель эта не поправилась покойному О. Ѳ. Миллеру. Въ своей книжкѣ объ Успенскомъ онъ выразилъ мнѣніе, что слово „честь" и самое понятіе о ней тутъ совсѣмъ излишни. Дескать, слово честь слишкомъ пахнетъ феодализмомъ, рыцарствомъ, оно есть только попытка перевести на нашъ языкъ слово Ііоппеиг „со всѣми барскими и свѣтскими принадлежностями этого термина",. Не въ обиду будь сказано доброму покойнику, но онъ прибѣгнулъ въ данномъ случаѣ къ никуда не годному критическому или полемическому пріему. Если писатель употребляетъ какоенибудь слово въ извѣстномъ, опредѣленномъ смыслѣ, то нельзя подсовывать подъ него другой смыслъ и затѣмъ обсуждать этотъ подсунутый смыслъ, оставляя, такимъ образомъ, безъ разсмотрѣнія именно то, что хотѣлъ сказать авторъ. Дѣлаю здѣсь это замѣчаніе потому, что безъ различенія чести и совѣсти мнѣ было бы трудно разобраться въ нѣкоторыхъ взглядахъ Салтыкова, а между тѣмъ, можетъ быть, многіе склонны разумѣть честь исключительно въ смыслѣ „барскихъ и свѣтскихъ принадлежностей этого термина". Я иначе понимаю честь въ ея противоположеніи съ совѣстью. Прошу читателя припомнить двѣ сказки Щедрина: „Бѣдный волкъ" и „Баранъ непомнящій". Послѣ многихъ лѣтъ душегубства и разбоя въ нѣкоторомъ волкѣ произошелъ нравственный переворотъ. Сначала медвѣдь пристыдилъ, что этакая, дескать, жизнь, какую волкъ ведетъ, жизнь, вся наполненная убійствомъ и мыслью объ убійствѣ, позорна, и онъ, медвѣдь, на мѣстѣ волка смерть за благо почиталъ бы. Медвѣжьи доводы волкъ, однако, отпарировалъ тѣмъ, что онъ въ своей натурѣ не воленъ: хорошо медвѣдю разсуждать, когда онъ можетъ и овсомъ, и медомъ баловаться, да еще цѣлую зиму спитъ и только лапу сосетъ, а волкъ круглый годъ, каждый день, каждый часъ вынужденъ помышлять о мясѣ. Но средидальнѣйшаго разбоя попался разъ волку ягненокъ, который такъ особенно жалостно рыдалъ - блеялъ и такъ наивно настойчиво просился къ „мамѣ", какъ еще не случалось слышать волку. Вспомнились ему тутъ кстати медвѣдевы слова насчетъ позора жизни убійцы, для котораго смерть должна казаться благомъ, и отпустилъ онъ ягненка, да съ тѣхъ поръ и заскучалъ. Волку нельзя безъ убійства прожить, а между тѣмъ весь лѣсъ кругомъ, всѣми звѣриными голосами кричитъ: „проклятый! душегубъ! живорѣзъ!" Икрики эти правдой отзываются въ волчьемъ сердцѣ; чувствуетъ онъ, что, какъ тамъ ни толкуй, а проклинать его многіе имѣютъ право, что онъ въ самомъ дѣлѣ живорѣзъ. Тоска отъ этой непривычной и неразрѣпшмой думы довела его наконецъ до того, что онъ сталъ звать смерть. И когда явились охотники, онъ такъ прямо на нихъ и пошелъ: „вотъ она, смерть избавительница!" Жилъ-былъ баранъ. Хорошій, породистый былъ баранъ и всѣ свои бараньи обязанности какъ слѣдуетъ исправлялъ. Но вдругъ съ нимъ что-то стряслось. Увидалъ онъ сонъ, содержаніе котораго запомнить не могъ, но который оставилъ въ немъ послѣ себя какую-то тревогу, не то горькую, не то сладостную. Сонъ повторялся и все-таки не запоминался, а только пуще тревожилъ. Сталъ баранъ съ тоски чахнуть, и кормъ, и овцы потеряли для него всякій интересъ, а между тѣмъ лицо его становилось все осмысленнѣе и осмысленнѣе, такъ что хоть и не барану, такъ и то впору. Точно передъ нимъ какіято новыя перспективы разстилались, точно
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4