177 ЩЕДРИНЪ. 178 но невидимому и не желаеть сытости. Стоить онъ, скучившись въ какомъ-то безобразномъ муравейникѣ, и до того съежился и •присмирѣлъ тамъ, что никто даже не интересуется знать, что это за масса такая, которая какъ будто колышется и живетъ, но изъ которой въ то же время не выходитъ ни единаго живого звука" („Господа ташкентцы"). За границей передъ Щедринымъ „воочію метался тотъ повинный работѣ человѣкъ, который, выбиваясь изъ силъ, надрываясь и проливая кровавый потъ, въ награду за свою вѣчную страду получить кусокъ мякиннаго хлѣба. Есть что-то мучительно-загадочное въ этомъ сопоставленіи мякиннаго хлѣба и вѣчной страды" („За рубежемъ"). Въ одной изъ сказокъ иародъ изображенъ въ видѣ „Коняги". Жиль- быль Конь и у него было два сына: Коняга и Пустоплясь. Пустоплясь быль сынъ вѣжливый и чувствительный. Коняга —неотесанный и безчувственный. И опредѣлилъ, наконець, Конь каждому изъ сыновей его долю: Конягѣ —солому, Пустоплясу —овесъ. Много времени прошло, вздумалось пресыщенному благополучіемъ Пустоплясу посмотрѣть, какъ его братецъ живетъ. Пришелъ, смотритъ и удивляется: бьютъ Конягу чѣмъ ни попадя, кормять соломой, съ утра до ночи Коняга въ полѣ работаетъ, а все живь. Стали Пустоплясы разеуждать, отчего это Коняга живетъ, когда ему по всѣмъ соображеніямъ давно помереть надо. Одинь говорить, что это отъ здраваго смысла, другой, —что это въ Конягѣ „жизнь духа и духь жизни" дѣйствують, третій приписываеть чудо душевному равновѣсію, четвертый —привычкѣ. Такъ и остался вопросъ нерѣшеннымъ. Эта нерѣшенность „проблемы о мужикѣ" или, какъ его также называетъ Салтыковъ, „человѣкѣ, питающемся лебедой", „человѣкѣ, повинномъ работѣ", „внѣ-культурномъ человѣкѣ", чрезвычайно безпокоить сатирика, изъ чего видно, что не одни пустоплясы этимь дѣломъ заняты. Салтыковъ и самь это очень хорошо знаеть. Въ „Письмахь о провинціи" есть слѣдующія, въ высшей степени замѣчательныя строки: „Есть что-то фаталистическое въ томъ, что мы всѣ завѣтныя, свѣтлыя думы наши иосвящаешъ именно этой забитой, малосмысленной и иодчасъ жестокой толпѣ, что самый великій мыслитель, котораго мысль, иовидимому, не можетъ имѣть ничего общаго съ мыслью толпы, именно ей отдаетъ лучшую часть своей дѣятельности. Да, тутъ есть своего рода фатализмъ, по не въ томъ смыслѣ, въ какомъ обыкновенно клеймятъ этимъ словомъ какое-нибудь ноложеніе, которое ае хотятъ или не могутъ объяснить, а фатализмъ, объясняемый тою общечеловѣческою основой, которая именно и составляетъ соединительное звено между неразвитою толпой и наиболѣе развитою отдѣльною человѣческою личностью. Исторія иоказываетъ, что тѣ люди, которыхъ мы не безъ основанія называемъ лучшими, всегда съ особенною любовью обращались къ толиѣ, и что только тѣ политическіе и общественные акты получали дѣйствительное значеніе, которые имѣли въ виду толпу". Въ словахъ этихъ указано дѣйствительно любопытное явленіе, и мы увидимъ въ свое время, что Салтыковъ дѣлаетъ любопытные тоже выводы изъ него. Спора нѣтъ, ходятъ около толпы и пустоплясы, ходять иногда съ видомь людей, горячо и самостоятельно убѣжденныхь, такъ что могуть даже коекого вь обмань ввести. Одни изъ нихъ дѣлають это тогда, когда толпа попадаетъ въ моду (это бываеть) или вообще когда это, по обстоятельствамь времени и мѣста, въ какомь-нибудь отношеніи выгодно. Такіе во всякую данную минуту готовы перемѣнить одну пѣсню на другую, даже безъ всякихъ переходныхъ моментовъ. Перемѣны эти они совершають съ легкимь сердцемь, не чувствуя никакой отвѣтственности и не принимая въ соображеніе послѣдствій. Такъ, недавно еще они натравливали „народъ" на „интеллигенцію", но имь ничего не стоить и другую пѣсню запѣть. О такихь Салтыковъ говориль: „Сегодня они злобно сѣють смуту, а завтра, ежели смута приметь безпокойные для нихъ размѣры, они будутъ съ тою же холодною злобной кричать: „палиГ („За рубежемъ"). По есть и другого рода пустоплясы, практически не столь отвратительные, но въ своемъ родѣ не менѣе вредные, хотя бы тѣмъ, что они компрометируютъ дѣло и сводятъ его къ пустякамь и вздору. Мысли ихь всегда сбиваются на холодную, узкую и тупую доктрину. Слова говорятся громкія и запальчивыя, но на нихъ нѣтъ слѣда искренней и живой работы мысли. Такіе пустоплясы могутъ цѣлую жизнь вертѣться на какомь-нибудь кабалистическомъ сочетаніи словъ въ родѣ „духа жизни и жизни духа" и съ полнѣйшимъ, торжественнымь самоудовлетвореніемъ переливать изъ пустого въ порожнее. Или же, упершись лбомь въ какое-нибудь рѣшеніе, присасываются къ нему, какъ устрица къ скалѣ, и боятся оглянуться по сторонамъ, какъ бы новые факты или новыя точки зрѣнія не повредили принятаго рѣшенія и черезъ это не причинили имь, пустоплясамь, безпокойство. Это иногда принимается за твердость убѣжденій, тогда какъ это просто безучастность и трусость мысли. Настоящаго, подлиннаго интереса къ толпѣ нѣть и въ этихъ пустоплясахъ, да и мысль ихь, дряблая и вялая, не выдерживаетъ сколько-нибудь необычнаго напряженія и сколько-нибудь сложной работы, а потому труслива и склонна къ самообману. Не та-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4