СОЧЙНЕНШ Н. К. ІІИХАИЛОВСКАГО. в|р ІІІІ ||| ' іРЯ і ІІІ ной жизни. Весна кончилась, да и Салтыковъ выросъ, его могучая сила сознанія вступила въ свои права и обязанности. Защищая литературу и главнымъ образомъ „ Отечественныя Записки"' отъ упрековъ въ переполненіи мужикомъ, Салтыковъ говорилъ Ѳеденькѣ Неугодову: „Скажу тебѣ по секрету, мнѣ и самому литература наша по временамъ кажется въ этомъ отношеніи нѣсколько однообразною и черезъ край переполненною мужикомъ. Вѣдь и я... да, братъ, я тоже не чуждъ соловьевъ и розъ... дие сИаЫе!" („Круглый годъ"). И это правда. Конечно, „соловьи и розы" какъ будто не совсѣмъ идутъ къ суровому облику нашего сатирика. Но несомнѣнны все-таки его художественные инстинкты, сказавшіеся и въ томъ любованіи картинами народной жизни, которое мы видимъ и въ „Богомольцахъ, странникахъ и проѣзжихъ", и въ „Святочномъ разсказѣ", и въ „Развеселомъ житьѣ". Тамъ положительно есть и соловьи и розы. Художнику отказаться отъ нихъ не легко. Но, продолжаетъ Щедринъ объяснять Ѳеденькѣ Неугодову: „присмотрѣвшись къ дѣлу пристальнѣе, приходится согласиться, что иначе оно не можетъ быть. Мужикъ —герой современиости, это вѣрио. И не со вчерашняго дня такъ повелось, а давненько-таки, съ конца сороковыхъ годовъ. Ты, разумѣется, не былъ очевидцемъ „началъ", но я не только иомню, но даже лично ирисутствовалъ при нихъ. Я помню „Деревню", помню „АнтонаГоремыку", помню такъ живо, какъ будто все это совершилось вчера. Это былъ первый благотворный весенній дождь, первыя хорошія, человѣчныя слезы, н съ легкой руки Григоровича мысль объ томъ, что существуетъ мужикъ-человѣкъ, прочно залегла и въ русской литературѣ, и въ русскомъ обществѣ. А съ половины пятидесятыхъ годовъ эта мысль сдѣлалась уже господствующею въ русской жизни. Все, что ни есть въ Россіи мыслящаго и интеллигентнаго, отлично поняло, что куда бы ни обратились взоры, вездѣ они встрѣтятся съ проблемой о мужикѣ". Да, но тогда мужикъ былъ главнымъ образомъ, почти исключительно, человѣкъ, подлежащій освобожденію. Эта безспорно огромная сторона его существованія заслоняла въ немъ для литературы и общества все остальное. Много благотворныхъ, какъ много, внрочемъ, и злыхъ и дрянныхъ мыслей было пущено въ оборотъ, но какіе бы обширные горизонты онѣ ни обнимали, ихъ источникъ и ихъ устье составлялъ все-таки человѣкъ, подлежащій освобожденію. И вотъ этотъ человѣкъ освобожденъ. Покончилась ли вмѣстѣ съ тѣмъ „проблема о мужикѣ"? Салтыковъ этого не думаетъ. И не только потому, что, какъ спрашиваетъ поэтъ, „народъ освобожденъ, но счастливъ ли народъ"? Дѣло не въ счастіи или несчастіи народа, то-есть не въ немъ одномъ. Народъ представляется Салтыкову огромною загадкою, огромнаго теоретическаго интереса и огромной практической важности. Загадка эта поистинѣ не даетъ ему покоя. Онъ пробовалъ воплощать ее въ образы. Такова, напримѣръ, „ Повѣсть о томъ, какъ одинъ мужикъ двухъ генераловъ прокормилъ". Разсказавъ эту повѣсть, Щедринъ точно и самъ съ недоумѣніемъ останавливается передъ ея моралью. Какъ это такъ вышло, что мужикъ, будучи неизвѣстно съ чего и по какому праву разбуженъ и обруганъ генералами, сейчасъ же полѣзъ на дерево, нарвалъ имъ по десятку самыхъ спѣлыхъ яблоковъ, а себѣ взялъ одно, кислое? Какъ такъ вышло, что и дальше онъ ихъ кормилъ, поилъ, наконецъ, доставилъ въ Большую Подъяческую, гдѣ они кучу денегъ загребли, а ему „выслали рюмку водки, да нятакъ серебра: веселись, мужичина!" А вышло именно такъ. Силища, очевидно, страшная, а помыкать ею такъ легко; работа египетская, а за двадцать спѣлыхъ яблоковъ приходится одно кислое. То же самое недоумѣніе и въ „Снѣ въ лѣтнюю ночь". Подъ впечатлѣніемъ прекрасно удавшагося юбилея въ честь департаментскагопомощника экзекутора, сатирикъ видитъ сонъ. Въ селѣ Безкормицынѣ учитель Крамольниковъ и священникъ Возсіяющій затѣяли, въ видахъ благотворнаго воздѣйствія на крестьянъ, а также и просто въ видахъ справедливости, устроить пятидесятилѣтній юбилей въ честь крестьянина Мосеича: ровно пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ Мосеичъ женился и тѣмъ самымъ возложилъ на себя рабочее тягло. По свидѣтельству священника, сельскихъ начальниковъ и прочихъ односельчанъ, Мосеичъ прожилъ эти пятьдесятъ лѣтъ безукоризненно: работалъ въ нотѣ лица, подати своевременно вносилъ, храмъ Божій посѣщалъ, семьянинъ былъ прекрасный. На юбилеѣ учитель Крамольниковъ произноситъ длинную и горячую рѣчь на тему о великихъ трудахъ русскаго крестьянина. Рѣчь эта очень замѣчательна, даже помимо юбилея. Но Крамольникову не пришлось кончить рѣчь. Онъ только-что перешелъ къ „вопросу о томъ, какія радости, какія удобства и льготы купилъ себѣ русскій крестьянинъ цѣною столькихъ опасностей и непосильныхъ трудовъ?" —какъ сонъ автора, вслѣдствіе нѣкотораго посторонняго явленія, „принялъ рѣзко хаотическій характеръ". „Ташкентство, —говоритъ Салтыковъ, — плѣняетъ меня не столько богатствомъ внутренняго своего содержанія, сколько тѣмъ, что за нимъ неизбѣжно скрывается „человѣкъ, питающійся лебедой". Этотъ человѣкъ—явленіе очень любопытное въ томъ отношеніи, что онъ не только не знаетъ,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4