171 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 172; I -м V I к I 1 ™1г ![ •11 || І< чимпандзе въ берлинскомъ зоологическомъ саду. Сквозь юморъ, которышъ сверкаетъ описаніе старой обезьяны, „оторванной отъ дорогихъ интересовъ родины и посаженной за рѣшетку", слышится настоящая, глубокая тоска по родинѣ. Чимпандзе былъ, можетъ быть, у себя въ родныхъ лѣсахъ исправникомъ и теперь тамъ за нимъ „числится тридцать тысячъ неисполненныхъ начальственныхъ предписаній и девяносто тысячъ (по числу населяющихъ его округъ чимпандзе) не произведенныхъ обысковъ!" И у исправника, и у тѣхъ чимпандзе, у которыхъ онъ производитъ обыски, и у прочихъ членовъ этого обезьяньяго народа есть на родинѣ собственная, привычная имъ атмосфера, насыщенная общими имъ нравами, привычками, говоромъ, даже разумомъ. Все это дорого и близко сердцу. Такъ же дорого и близко сердцу Щедрина все сонмище Ивановыхъ, весь русскій народъ. Это совершенно непосредственная любовь, не поддающаяся логическому анализу, потому что Салтыковъ былъ настоящій, коренной русскій человѣкъ, не происхожденіемъ только, а всѣмъ складомъ, и просто естествомъ тянулся туда, „гдѣ русскій духъ, гдѣ Русью пахнетъ". Какъ и всѣ исходныя точки Салтыкова, это тяготѣніе не подлежитъ никакому вмѣненію: ни вины его тутъ нѣтъ, ни заслуги. Вина или заслуга начинаются съ того момента, когда наступаетъ работа сознанія. Любовь къ Россіи, къ русскимъ людямъ, къ русскому народу сплошь и рядомъ представляетъ собою нѣчто въ родѣ крышки отъ Пандорина ящика, которую стоитъ только приподнять, чтобы изъ ящика хлынули пошлость, наглость, ложь, лицемѣріе, безпардонное самохвальство. И не всякій, даже искренно охваченный тою стихійною привязанностью къ русскимъ людямъ, которая жила въ Салтыковѣ, благополучно сводитъ концы съ концами въ томъ на видъ простомъ, а въ сущности очень сложномъ предметѣ, который называется: русскій народъ. Иной совершенно искренно ухватится за какую-нибудь подробность въ родѣ сарафана или сапоговъ на выпускъ и до такой степени ослѣпится ими, что и не замѣтитъ, какъ тѣмъ временемъ расплывутся куда-то подлинно важныя черты народной жизни. А о лжецахъ нечего и говорить. Тѣ очень рады, когда можно замутить воду и потомъ наловить въ ней рыбы. Мутить же воду въ данномъ случаѣ чрезвычайно легко. Стоитъ только, воздымая руки къ небу или бія себя въ грудь, погромче кричать: мы, русскіе!.., русскій народъ!... историческая задача русскаго народа... Анъ, смотришь, русскій солдатикъ подъ эти возгласы пошелъ на войну на картонныхъ подошвахъ, а разница между картонными и кожаными подошвами осталась въ тѣхъ самыхъ рукахъ, которыя воздымались къ небу. Потомъ опять: мы русскіе!.... русскій народъ!... Анъ и опять что-нибудь перепадетъ: какихъ-нибудь жидовъ или нѣмцевъ уберутъ и на ихъ мѣсто кричащіе сядутъ и хотя будутъ дѣлать то же самое, что дѣлали убранные жиды и нѣмцы, или даже превзойдутъ ихъ, но зато будутъ по-русски въ банѣ по субботамъ париться, по воскресеньямъ русскіе пироги съ капустой ѣсть и отборными русскими скверными словами ругаться. Ипатріотическія сердца возрадуются.. Собственно о патріотизмѣ Салтыкова мы будемъ говорить, когда дойдетъ очередь до' „благонамѣренныхъ рѣчей". Здѣсь я замѣчу только, во-нервыхъ, что, по мнѣнію Салтыкова. если еврей говоритъ: „дурака шашу",. то это совершенно равнозначительно русскому: „дурака сосу" („Недоконченныя бесѣды"). Во-вторыхъ, Салтыковъ утверждаетъ: согрѣвающая патріотизнъ, это —идея общаго блага. Какими бы тѣсными иредѣлами мы ни ограничивали дѣйсхвіе этой идеи (хотя бы даже пространствоыъ княжества Монако),, все-таки это единственное звено, которое иріобщаетъ насъ къ извѣстной средѣ и заставляетънась радоваться такими радостями и страдать такими сіраданіями, которыя во многихъ случаяхъ могутъ затрогивать насъ лишь самымѵ отдаленнымъ образомъ. Восиитательноз зваченіе патріотизма громадно; это школа, въ которой человѣкъ развивается къ воспринятію идеи о человѣчествѣ" („Сила событій"). Какъ бы то ни было, „но русскій духъ' 1 родственно милъ Салтыкову. И вотъ почему онъ радъ, что Кунцъ, а не Ивановъ изобрѣлъ кушетку для порки. Но Ивановъ не всегда такъ безупреченъ, и въ такихъ случаяхъ сатирикъ бываетъ огорченъ. Поводовъ для огорченія Ивановъ доставляете много, и изъ этого множества возьмемъ на первый разъ такой. Отчего, —спрашиваетъ Салтыковъ, —путешествующій англичанинъ вездѣ носитъ свой родной типъ, со всѣми его слабыми и сильными сторонами, и ничего своего не утаиваетъ, а русскій „гулящій человѣкъ" за границей всячески лебезить, притворяется, отъ своего открещивается и даже готовъ при случаѣ оклеветать свое отечество? Русскій мужикъ, однако, „является самимъ собой, т.-е. простымъ, непринужденнымъ, и точно такъ же (какъ англичанину) не придетъ ему въ голову стыдиться того, что онъ русскій" („Русскіе гулящіе люди за границей"). Такимъ образомъ въ многомилліонной массѣ Ивановыхъ оказывается какая-то щель, рѣзко отдѣляющая „гулящихъ" Ивановыхъ отъ Ивановамужика. Щель эта глубокая, потому что не о пустякахъ какихъ-нибудь идетъ рѣчь, не
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4