~/»:Г 9 ЖЕСТОКІИ ТАЛАНТЪ. 10 даже и ссоры съ мужемъ хорошо кончаются. Иная сама, чѣмъбольше любить, тѣмъбольше ссоры съ мужемъ завариваетъ. Право, я 5налъ такую: „такъ, вотъ, люблю, дескать, ■очень и изъ любви тебя мучаю, а ты чув- •ствуй. Знаешь ли, что изъ любви нарочно человѣка можно мучать?" Простому сердцу несчастнойслушательницы чужды эти утонченности, но „картинки" ее видимо нронимаютъ, и подпольный человѣкъ такъ и сыплетъ ими, точно хлыстомъ хлещетъ ими «вою жертву, уже прямо начиная предсказывать ей ея мрачную будущность, и болѣзнь, и смерть, и похороны, и все это выходить такъ безотрадно, такъ мучительно. Жертва пробуетъ сопротивляться, оттолкнуть отъ себя эти назойливыя, непрошенныя видѣнія недоступнаго счастіяинеизбѣжнаго несчастія. Но подпольный человѣкъ увлечешь „игрой" и умѣетъ вести ее. Однако, такъ какъ онъ только играетъ въ волки и овцы, даже въ помышленіи не имѣя „изъ мрака заблужденья горячимъ словомъ убѣжденья" и т. д., то... Но пусть онъ •самъ разсказываетъ. „Теперь, достигнувъ эффекта, я вдругъ струсилъ. Нѣтъ, никогда, никогда еще я не •былъ свидѣтелемъ такого отчаянія! Она лежала ничкомъ, крѣпко уткнувъ лицо въ подушку и обхвативъ ее обѣими руками. Ей разрывало грудь. Все молодое тѣло ея вздрагивало какъ въ судорогахъ. Оиершіяся въ груди рыданія тѣснили, рвали ее и вдругъ воплями, криками вырвались наружу. Тогда еще сильнѣе приникала она къ подушкѣ; •ей не хотѣлось, чтобы кто-нибудь здѣсь, хотя одна живая душа, узнала про ея терзаніе и слезы. Она кусала подушку, прокусила руку свою въ кровь (я видѣлъ это потомъ), или, вцѣпившись пальцами въ свои раснутавшіяся косы, такъ и замирала въ усиліи, сдерживая дыханіе и стискивая зубы". Этого подпольный человѣкъ не ожидалъ и растерялся, а растерявшись, ни съ того, ни съ сего далъ Лизѣ (такъ звали публичную женщину) свой адресъ и пригласилъ ее къ себѣ. Понятное дѣло, что на другой же день подпольный человѣкъ сталъ злиться и на себя, и на Лизу. Не за то, что безъ нужды и цѣли, а собственно ради „игры" измучилъ ее, а за то, что пригласилъ къ себѣ. Онъ утѣшалъ себя тѣмъ, что, можетъ быть, она и не придетъ, что ее, „мерзавку", не пустятъ. Иногда ему приходило въ голову самому съѣздить къ ней, „разсказать ей все" и упросить ее не приходить. „Но тутъ, при этой мысли, во мнѣ поднималась такая злоба, что, кажется, я бы такъ и раздавилъ эту „проклятую" Лизу, если бы она возлѣ меня вдругъ случилась, оскорбилъ бы ее, оплевалъ бы, выгналъ бы, ударилъ бы!" Прошелъдень,прошелъ другой, Лиза не шла. Подпольный человѣкъ началъ-было уже успокоиваться, какъ вдругъ, на третій день Лиза является и, вдобавокъ, застаетъ нашего героя въ самой неприглядной обстановкѣ и въ ссорѣ, чуть не въ дракѣ съ лакеемъ. Онъ „стоялъ передъ ней убитый, ошельмованный, омерзительно - сконфуженный и, кажется, улыбался, всѣми силами стараясь запахнуться полами своего лохматаго ватнаго халатишка". Послѣ нѣкоторыхъ истерическихъ нрелюдій, ломаній и вывертовъ, подпольный человѣкъ предложилъ Лизѣ чаю, и вотъ какъ онъ объ этомъ вспоминаетъ: — Пей чані —проговорилъ я злобно. Я али.тся на себя, но, разумѣется, достаться должно было ей. Страшная злоба нротивъ нея закипѣла вдругъ въ моемъ сердцѣ; такъ бы и убилъ ее, кажется. Чтобы отомстить ей, я поклялся мысленно не говорить съ ней во все время ни одного слова. „Она же всему причина", думалъ я. Молчаніе наше продолжалось уже минуть пять. Чай стоялъ на столѣ, мы до него не дотрогпвались: я до того дошелъ, что нарочно не хотѣлъ начинать пить, чтобы этиыъ отяготить ее еще больше, ей же самой начинать было неловко. Пѣсколько разъ она съ груствымъ недоумѣніемъ взглянула на меня. Я упорно молчалъ. Главный мученикъ былъ, конечно, я самъ, потому что вполпѣ сознавалъ всю омерзительную низость моей злобной глупости и въ то же время никакъ не могъ удержать себя. А затѣмъ пошли въ ходъ уже настоящіе волчьи клыки. Подпольный человѣкъ разразился длиннымъ монологомъ, прямо разсчитаннымъ на то, чтобы въ конецъ заколотить званую, но не желанную гостью; въ ту памятную для нея ночь онъ вралъ, смѣялся надъ ней, издѣвался; онъ пріѣхалъ, чтобы отомстить одному человѣку, а такъ какъ этого человѣка налицо не оказалось, а подвернулась она, то на нее и вылилась его злоба, ему до нея никакого дѣла не было и нѣтъ, и т. д., и т. д. Но разсчеты подпольнаго человѣка оказались невѣрными или, по крайней мѣрѣ, эффектъ его монолога оказался совершенно для негонеожиданнымъ. Изъ всей его злобной рѣчи Лиза поняла только, что онъ несчастливъ, бросилась къ нему, обняла и зарыдала. Подпольный человѣкъ на минуту смутился, но тотчасъ же въ сердцѣ его „вдругъ тогда зажглось и вспыхнуло другое чувство—чувство господства и обладанія". Подпольный человѣкъ поступилъ съ своей гостьей, какъ съ публичной женщиной, грубо, оскорбительно, такъ что она ощутила оскорбленіе, и сунулъ ей на прощанье въ руку пятирублевую бумажку (которую она не взяла—оставила на столѣ). Онъ прибавляетъ въ этомъ мѣстѣ своего разсказа, что сдѣлалъ эту жестокость.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4