^ ѵ ^г*т 1 1 . 169 ЩЕДРЙНЪ. 170 контракту" у г. Разуваева. Это одно уже если не колеблетъ нашего объяененія, то -свидѣтельствуетъ о его неполнотѣ и односторонности. Вообще надо сказать, какъ ни обширна, какъ ни сложна писательская дѣятельность Салтыкова, но главныя ея исходныя точки чрезвычайно просты, до такой степени просты, что даже почти не поддаются логичеекимъ операціямъ. Мы уже видѣли этому нримѣры. Его тяготѣніе къ литературѣ въ оспованіи ■своемъ не есть результатъ какихъ-нибудь логическихъ соображеній, это просто ин- «тинктъ, элементарное чувство самосохраненія, и онъ самъ не могъ бы его объяснить: кто-жъ его знаетъ? просто тянетъ. ■Онъ любитъ литературу прежде всего, какъ говорится, нутромъ, и притомъ литературу вообще, всю, литературу ап зісЬ гтЛ (иг -зісіі. Но затѣмъ появляется на сцену контролирующее и направляющее сознаніе, сознаніе до такой степени сильное и всегда бодрствующее, что не допускаетъ его ни до малѣйшихъ уклоненій отъ намѣченнаго литературнаго пути и даетъ ему возможность до тонкости разобраться въ чужихъ нутяхъ и уклоненіяхъ. То же самое мы видѣли и въ его вѣрѣ въ будущее. Въ оспованіи своемъ это опять-таки нѣчто сырое, непосредственное, почти физіологическое. Онъ вѣритъ въ будущее просто потому, что онъ уродился крупной и дѣятельной натурой, въ которой -живутъ и силы и Стремленіе новліять на ходъ вещей; въ качествѣ таковой, онъ не можетъ не вѣрить въ будущее, помимо всякихъ логическихъ доводовъ. Но опять-таки выступаетъ контролирующее сознаніе и не только не допускаетъ его до какихъ-нибудь слащавостей (которыхъ не чуждъ, напримѣръ, даже Гоголь),, но даетъ возможность пророческиясно видѣтьтозло, котороедолжно перейти изъ настоящаго въ ближайшіе этапы -будущаго. Это необыкновенно счастливое сочетаніе могучей непосредственности, богатаго сырья, съ одной стороны, и силы неусыпно бодрствующаго сознанія, съ другой— составляетъ, мнѣ кажется, основную черту всей литературной физіономіи Салтыкова. Она-то и придавала особенную твердость, особенную вѣскость и устойчивость всему, что онъ дѣлалъ. Въ Салтыковѣ все непосредственно, все стихійно въ своей исходной точкѣ, все установилось „безъ размышленья, безъ борьбы, безъ думы роковой", но только въ исходной точкѣ, а въ дальнѣйшемъ развитіи подвергалось строжайшему контролю сознанія. Это, какъ я уже ■замѣтилъ въ первомъ очеркѣ, отражалось и на самой техникѣ его работы: яркіе образы, оригинальные обороты рѣчи, блестящія и совершенно неожиданныя сравненія возникали въ его мозгу съ чрезвычайной быстротой, вы могли за этимъ слѣдить въ простомъ разговорѣ съ нимъ, но писалъ онъ упорно и много труда вкладывалъ въ свои писанія. Можетъ быть, здѣсь же слѣдуетъ искать основанія того довѣрія, которое онъ питалъ къ непосредственному чувству родительской любви, каковое чувство должно было способствовать просіянію совѣсти. Та же самая черта сказывается въ занимающемъ насъ теперь вопросѣ. Салтыковъ самъ признается, что не можетъ объяснить, почему онъ радъ, что кушетку для порки выдумалъ Кунцъ, а не Ивановъ. Кто же ее знаетъ?! Просто потому, что онъ любитъ Иванова, и ему было бы обидно, если бы любимый человѣкъ занимался сквернымъ и унизительнымъ дѣломъ усовершенствованія порки, а Кунцъ, пожалуй, Вогъ съ нимъ, потому чужой онъ ему. Салтыковъ нонималъ односторонность такого взгляда, если тутъ можно говорить о взглядѣ, а не просто о безотчетномъ тяготѣніи, —понималъ и самъ подтрунивалъ; но нонималъ также, что ничего съ этимъ не подѣлаешь въ виду тѣхъ „внутреннихъ нитей, которыя съ самаго рожденія связываютъ насъ съ массами и которыя нроходятъ потомъ неизмѣнно черезъ все наше существованіе" („Письма о провинціи"). Кунцъ, конечно, такой же человѣкъ, какъ и Ивановъ, можетъ быть, даже лучше его, а все-таки Иванова, хоть бы онъ даже съ вполнѣ неумытымъ рыломъ ходилъ, не отдерешь отъ сердца. И не только самого Иванова, его чадъ и домочадцевъ, а и вею его, можетъ быть, очень убогую физическую и нравственную обстановку, весь тотъ хотя бы очень унылый нейзажъ, среди котораго онъ проводитъ свою жизнь. Еще въ „Губернскихъ очеркахъ" есть прочувствованныя страницы на эту тему. Напримѣръ; „Я люблю эту бѣдную природу, можетъ быть, потону, что какова она ни есть, она все-таки прннадлежитъ ынѣ; она сроднилась со мной точно такъ же, какъ и я сжился съ ней; она лелѣяла мою молодость; она была свидѣтельницей первыхъ тревогъ моего сердца, и съ тѣхъ поръ еіі принадлежитъ лучшая часть меня самого. Перенесите меня въ Швейцарию, въ Иидію, въ Бразнлію, окружпте какою хотите роскошною природою, накиньте на эту природу какое хотите прозрачное и синее небо—я все-таки^вездѣ найду милые сѣренькіе тоны моей родины, потому что я всюду и всегда ношу ихъ въ моемъ сердцѣ, потому что душа моя хранить ихъ, какъ лучшее свое достояніе". Это писано давно, когда Салтыковъ еще не выработалъ того яркаго, блещущаго не ожиданными искрами языка, какимъ онъ писалъ впослѣдствіи. Но тѣ же мысли или чувства разсыпаны и въ позднѣйшихъ сочиненіяхъ, между прочимъ и въ „За рубежемъ". Напомню только образъ стараго
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4