165 ЩЕДРИНЪ. 166 -литературныыъ дѣламъ, а во-вторыхъ, его поразила возможность прирученія, покоренія ■человѣкомъ такого дикаго и сквернаго животнаго, какъ гіена. Онъ говорить, что затѣмъ только и разсказалъ про гіену, чтобы нагляднымъ образомъ показать, что „человѣческое" всегда и неизбѣжно должно восторжествовать надъ „гіенскимъ". А затѣмъ слѣдуетъ превосходная лирическая страничка на эту тему: „Человѣческое никогда окончательно не погибало, но и подъ пепломъ, которымъ временно засыпало его „гіенское", продолжало горѣть. И впредь оно не погибнетъ, и не перестанетъ горѣть —никогда! Ибо для того, чтобы оно восторжествовало, необходимо только одно: освѣтить сердца и умы сознаніемъ, что „гіенство" вовсе не обладаетъ тѣми волшебными чарами, которыя приписываетъ ему безумный и злой предразсудокъ". Сатана ли, гіена ли, —зло можетъ натворить много бѣдъ, можетъ временами доводить до унынія и даже отчаянія, но, въ концѣ концовъ, оно не непреоборимо съ точки зрѣнія человѣка, по себѣ знающаго мѣру человѣческой силы и полнаго жажды деятельности. Пусть самъ онъ просто физически слабъ и хилъ и не такъ воспитанъ жизнью, чтобы въ открытую бороться со зломъ, — •онъ вручаетъ свою вѣру въ будущее самому этому будущему-въ лицѣ „дѣтей". Вы помните, какъ кончается разсказъ „Пропала совѣсть". Совѣсть, всѣми отталкиваемая и швыряемая, попадаетъ наконецъ въ сердце „маленькаго русскаго дитяти". „И будетъ маленькое дитя болынимъ человѣкомъ, и будетъ въ немъ большая совѣсть. И исчезнуть тогда всѣ неправды, коварства и насилія, потому что совѣсть будетъ не робкая и захочетъ распоряжаться всѣмъ ■сама". Среди крайне немногочисленныхъ положителыіыхъ, симнатичныхъ автору образовъ въ писаніяхъ Щедрина одно изъ самыхъ видныхъ мѣстъ занимаетъ юноша, стремящійся къ добру и правдѣ. Таковъ въ „Больномъ мѣстѣ" Стена. —Таковъ въ „Благона- .мѣренныхъ рѣчахъ" Коронатъ. Онъ является мимоходомъ, но . вполнѣ ясенъ, благодаря ясности отношенія къ нему автора. Авторъ отечески добродушно подтруниваетъ надъ его рѣзкостыо, надъ его презрѣніемъ къ общепринятымъ приличіямъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ не только любитъ, а и уважаетъ его. — Таковъ далѣевъ „Мелочахъ жизни" Чудиновъ. Онъ пріѣхалъ въ Петербурга учиться, затѣмъ „онъ началъ понимать, что за ученіемъ можетъ стоять цѣлый разнообразный строй отношеній; что существу етъ общество, родная страна, дѣло, подвигъ". Но тутъ его подкосила чахотка, и ему надо уѣзжать изъ Петербурга. Дверь ученья для него уже закрыта, но онъ какъ-нибудь доберется до дома, отдохнетъ, выправится и ненремѣнно выполнитъ ту задачу, которая въ послѣднее время начала волновать его. Смерть не дала ему прикоснуться къ этой задачѣ, и прославленный своей насмѣшливостью и суровостью Щедринъ плачетъ въ послѣдней строкѣ разсказа: „Умеръ человѣкъ, искавшій свѣтаи обрѣвшій смерть".— Сюда же относится Юленька, внучка Ивана Михайловича въ „Дворянской хандрѣ". Молодая дѣвушка, которую дѣдъ зоветъ „мудрой", горячо убѣждаетъ двухъ стариковъ; „Заря опять придетъ, и не только заря, но и солнцеі Есть добрые, не падающіе духомъ! естьі И они увидятъ солнце, увидятъ, увидятъ, увидятъ!" Это —вѣра самого Салтыкова. Дѣйственная вѣра, ибо Салтыковъ не думалъ, что стихійный историческій процессъ самъ собой одолѣетъ сатану и приведетъ все къ наилучшему концу, безъ усилій съ нашей стороны. Эту-то дѣйственную вѣру онъ и завѣщалъ молодымъ силамъ. Оправдаютъ ли онѣ его надежды? III. Отношеніе къ народу. Едва ли найдется много словъ, которыя подвергались бы такой тренкѣ, какая выпала у насъ недавно на долю слова „народъ". Разумѣю семидесятые и самое начало восьмидесятыхъ годовъ. Потомъ это измученное слово куда-то кануло и чуть не совсѣмъ изъ обращенія вышло. А, казалось, такое необходимое, неизбѣжное слово было... И серьезные люди были имъ заняты, и веселонравные. Нѣкоторые увѣряли даже, что оно, равно, какъ и самый предметъ, имъ обозначаемый, ужъ слишкомъ много мѣста въ литературѣ занимаютъ: отъ мужика, дескать, проходу, нѣтъ, изъ-за него всѣ высшія задачи духа, а также и увеселительная сторона жизни забываются. Тутъ и горячіе теоретическіе споры были, и беллетристика соотвѣтственная, а одно время „народъ" забрался было такъ высоко („выше сферы своей, словно пролетарій какой", сказалъ бы образованный гоголевскій приказчикъ), что даже въ области общей практики поднялось знамя „народной политики". Нельзя сказать, чтобы всѣ сердца были этимъ обрадованы и обнадежены, но уличная литература проворно пристроилась къ новому знамени, хотя, впрочемъ, столь же проворно отъ него отхлынула, когда явились другія знамена. А потомъ и ношелъ „народъ", какъ ключъ ко дну, и пустилъ ему въ догонку нѣкото6*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4