159 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙІОВСКАГО. 160 Все превосходно, всѣ элементы семейнаго счастія налицо. Но, какъ и въ исторіи Молчалива, понемногу скапливаются грозовыя тучи, подбирается на сѣдую голову Разумова кара за безсознательно совершенныя злодѣянія. Сначала пробѣгаетъ какоето отчужденіе. —Степа охотнѣе проводить время съ своей молодой родственницей Аннушкой, чѣмъ со стариками родителями. Замѣчаетъ старикъ, что Степа начинаетъ держаться такого образа мыслей, который не имѣетъ ничего общаго съ тѣмъ, что имъ, старикомъ, руководило всю жизнь. Дальше— больше. Однажды Разумовъ, въ присутствіи Степы и Аннушки, разговорился на тему служебныхъ воспоминаній; какъ трудно было ладить съ начальствомъ, какъ именно онъ, а не кто другой, провелъ такое-то и такоето мѣропріятіе. Должно быть, эти мѣропріятія были изъ тѣхъ, о которыя кровавятся руки Молчалиныхъ и Разумовыхъ. потому что среди разсказовъ старика вдругъ съ шумомъ отодвинулись отъ стола два стула: „Это были стулья, на которыхъ сидѣли Степа и Аннушка. Оба разомъ молча встали и направились въ другую комнату". Старикъ понялъ въ чемъ дѣло и потребовалъ объясненія. Сынъ сначала говорить, что онъ, на мѣстѣ отца, не вспоминалъ бы „этого", то-есть того прошлаго, за которое, между прочимъ, обездоленная мать обругала его сатаной. Но затѣмъ молодой человѣкъ, нѣжный и любящій, проситъ только о прекращеніи разговора и обѣщаетъ никогда больше ничѣмъ не выражать своихъ чувствъ и мыслей на этотъ счетъ. Старикъ, однако, всепонялъ. „Онъ думалъ, что сынъ утѣха, а вышло, что онъ— проеіяніе";просіяніе и казнь. Загрустилъ старикъ, перебирал все свое прошлое, а будущее готовило ему новый, послѣдній сюрпризъ. Невдолгѣ пришло отъ сына изъ Петербурга письмо, въ которомъ сынъ прощался съ отцомъ; онъ рѣшился на самоубійство. Мотивировалъ онъ свой поступокъ такъ: „Есть вещи, которыя заставляютъ меня глубоко страдать и о которыхъ говорить при мнѣ, нимало не стѣсняясь. Иные съ похвалою, другіе—болѣе нежели съ порицаніемъ. И то и другое несносно. Когда я оскорбляюсь, то мнѣ возражаютъ, что это до меня не касается и что стоить только „со всѣмъ порвать", чтобы относиться къ этого рода вещамь съ такою же объективностью, съ какою относятся къ нимъ и другіе. Но я не могу, я слишкомь слабь, слишкомь люблю" и т. д. Юноша слишкомь любить отца, чтобы совсѣмь отвернуться отъ него, но вмѣстѣ съ тѣмъ слишкомь оскорблень всяеимь напоминаніемь о позорномь прошломъ этого отца —и умираетъ... О талантѣ Салтыкова, объ его размѣрахъ и свойствахъ у насъ рѣчь еще впереди будеть, и потому я не останавливаюсь на художественныхъ красотахъ „Больного мѣста", —одного изъ лучшихь произведеній Щедрина. Мой сухой пересказъ его фабулы не можетъ, конечно, дать никакого понятія объ этой небольшой вещи, какъ о художественномь произведеніи. Я хотѣлъ только обратить вниманіе читателя на ту обстановку, въ которую авторь вдвинуль одну изъ своихъ излюбленнѣйшихъ мыслей. Старикъ Разумовъ вовсе не злодѣй самъ по себѣ, онъ только человѣкъ минуты, исполняющій „по сущей совѣсти" то, что считаеть своимь долгомъ, и не вглядывающійся въ мрачныя глубины этого долга. Степа опять же не какой-нибудь заносчивый молодой человѣкъ, склонный смотрѣть сверху внизъ на отца; это не Базаровь, грубо, пренебрежительно третирующій своихъ стариковь, и не молодой Кирсановь, покровительственно подсовывающій отцу ВЬоЦ ипЛ Кгаіі Бюхнера вмѣсто Пушкина, это—нѣжная, скромная, любящая, преданная душа. И все-таки грозный судъ потомства тяжелой карой обрушился на сѣдую голову Разумова... Съ „безшабашнымь совѣтникомъ" Удавомъ случилось нѣчто подобное: „У Удава было три сына. Одинъ сынъ пропалъ, другой—попался, третій остался цѣлъ и выражается о братьяхь: такъ имъ, подлецамь, и надо! Удавь предполагалъ, что подъ старость у него будутъ три утѣшенія, а на повѣрку вышло одно. Да и относительно этого послѣдняго утѣшенія онъ начинаетъ задумываться, подлинно ли оно утѣшеніе, а не египетская казнь" („Письмакътетенькѣ"). Эту исторію Салтыковъ разсказываеть вкратцѣ, бѣгло, ничѣмь не прикрывая и не украшая ея голый фактическій остовъ. То ли ему показалась недостаточно интересной казнь такого совсѣмъ уже отпѣтаго человѣка, какъ безшабашный совѣтникъ Удавъ; то ли онъ усомнился въ самомь фактѣ казни, —можетъ быть, вѣдь съ Удава все это какъ съ гуся вода скатывается? Можетъ быть онъ, подобно своему „послѣднему утѣшенію", готовь сказать: такъ имъ, подлецамь, и надо! Хотя авторъ и выражаеть надежду, что „Удавъ—авторитеть въ своей сферѣ, а потому очень возможно, что и другой, на него глядя, задумается", но это еще вилами на водѣ писано. Изъ многихъ семейныхъ исторій, разсказанныхь Салтыковымь, припомнимь хоть „Непочтительнаго Короната" („Благонамѣренныя рѣчи"). Можно ли ожидать, чтобы кузина Машенька, предназначившая Еоронату, какъ она выражается, „юридистическую часть" и затѣмь рѣшительно отказывающаяся отъ него, когда
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4