157 ЩЕДРИНЪ. 158 своиыъ двоегласіемъ его спокойствія. Иллюстрація къ этому приводится такая. Жилабыла танцовщица, извѣстиая танцовщица, женщина уже пожилая, вполнѣ добродѣтельная и отличная мать семейства. Совершивъ весь дневной кругъ заботъ о дѣтяхъ, она отправлялась вечеромъ въ театръ и тамъ, какъ ей надлежало по ея профессіи, „всенародно показывала свои атуры". Дѣти ничего этого не подозрѣвали, —въ театръ ихъ не пускали. Но вотъ въ одинъ прекрасный вечеръ сынъ танцовщицы, гимназистъ, соблазнился запретнымъ плодомъ и тайкомъ отправился въ театръ и видитъ: „Какая-то роскошная женщина, впереди всѣхъ, на самомъ юру, покрытая вмѣсто платья прозрачной тряпочкой, совсѣмъ, совсѣмъ нагая, стоитъ на одной ногѣ, а другою, протянутою до уровня плеча, медленно, медленно выдѣлываетъ кругъ. Затѣмъ, вглядываясь въ эту женщину пристально, онъ узналъ въ ней свою мать"... —Разсказъ обрывается этимъ многоточіемъ, авторъ не сообщаетъ, что воспоелѣдовало за неожиданнымъ открытіемъ гимназиста. Это только цвѣточки драмы, ягодки—впереди. Профессія господина Молчалина въ точности неизвѣстна; авторъ говоритъ только, что ему, автору (отнюдь не самому Молчалину), она несимпатична. Нѣкоторый намекъ на ея характеръ даетъ слѣдующая, поразительная по силѣ кисти, сцена: „Я видѣлъ -однажды Молчалина, который, возвратившись домой съ обагренными безсознательнымъ ирестуиленіемъ руками, преспокойно, принялся этими самыми руками разрѣзывать пирогъ съ капустой. — Алексѣй Степановичъ! —воскликнулъ я въ ужасѣ,—вспомните, вѣдь, у васъ руки... — Я вымылъ-съ, —отвѣтилъ онъ мнѣ совсѣмъ просто, доканчивая разрѣзывать пирогъ". Окровавленныя руки не мѣшаютъ Молчалину не только пирогъ съ капустой разрѣзать; онѣ не мѣшаютъ ему также быть истиннодобродушнымъ человѣкомъ, прекраснымъ семьяниномъ и въ частности нѣжно любящимъ отцомъ. Такова сила двоегласія и жизни изо-дыя-въ -день, безъ заглядыванія въ будущее. Дѣтей у Молчалина много, и онъ счастливъ ими. Но долго ли это счастіе останется нерушимымъ? Уже появляются признаки какой-то таинственной грозы. Старшій сынъ, студентъ-медикъ, и старшая дочь выражаютъ подчасъ мысли, рѣзко бьющія Молчалина по уху, и въ свою очередь нетерпимо относятся къ нѣкоторымъ мнѣніямъ отца. Онъ и дѣти уже какъ будто нерестаютъ понимать другъ друга, какая-то рознь между ними легла. Ачтобудетъдальше? Самъ Молчалинъ начинаетъ задумываться: „А ну, какъ Павелъ-то Алексѣичъ мой какъ ни-на-есть не доглядитъ за собой?", то-есть нойдетъ не по проторенной молчалинской дорожкѣ и, что называется, „попадется"? Авторъ смотритъ дальше отца и провидитъ не только то горе, которое молодой Молчалинъ нанесетъстарику Молчалину, если „не доглядитъ за собой". Онъ спрашиваетъ себя. „Какъ отнесутся Молчаливы- дѣти къ дѣятельности Молчалиныхъ-отцовъ? Отвернутся ли отъ нея съ суровою неумолимостью безповоротнаго убѣжденія, илиже, болѣе мягкосердечные, подарятъ ей смягчающія обстоятельства... только смягчающія обстоятельства? Въ томъ и другомъ случаѣ развѣ это не казнь?" Салтыковъ думаетъ, что „тутъ, именно тутъ и таится зерно той заправской русской драмы, которой доднесь никакъ не могла выродить изъ себя русская жизнь. Итакъ, настоящая, захватывающая духъ драма найдена... Но кто же воспроизведетъ ее и когда?" Щедринъ самъ попытался воспроизвести эту драму въ превосходномъ разсказѣ „Больное мѣсто". Только попытался, только приподнялъ одинъ уголъ занавѣси, за которою сама жизнь уже давно и актеровъ размѣстила, и неоднократныйрепетиціи имъдѣлала. Виною такой воздержности Салтыкова былъ, конечно, не недостатокъ желанія съ его стороны, а прежде всего щекотливость самой темы. Щекотливость разносторонняя. И такъ какъ обработка темы, во всей ея обширности, оказывалась неудобною, то съ тѣмъ малымъ, что онъ рѣшился эксплуатировать, Салтыковъ ноступилъ съ особенною обдуманностью. Герой „Больного мѣста" Разумовъ есть, собственно говоря, тотъ же Молчалинъ, такимъ же упорнымъ трудомъ и смиреніемъ пробившійся на нѣкоторую высоту административной лѣстницы, съ такими же окровавленными безсознательнымъ преступленіемъ руками, и въ то же время лично добродушный, прекрасный семьянинъ и въ особенности любящій отецъ. Служилъ Разумовъ всегда „по сущей совѣсти" и можетъ говорить о себѣ: „мухи не обидѣлъ!" Тѣмъ не менѣе ему приходилось совершать дѣла столь жестокія, что однажды одна обездоленная мать крикнула ему на улицѣ; „сатана! сатана! сатана!" Разумовъ былъ оскорбленъ, но не мстилъ матери, потому что понималъ материнскія чувства. Есть у него сынъ Степа, единственный и тѣмъ болѣе дорогой. Старику Разумову пришлось выйти въ отставку и поселиться въ нровинціи, а сынъ остался въ Петербургѣ доканчивать свое образованіе. Онъ пріѣзжалъ къ родителямъ только на лѣтнія каникулы, сперва гимназистомъ, а потомъ студентомъ. Сынъ былъ во всѣхъ отношеніяхъ утѣшеніемъ родителей: учился хорошо, сердце имѣлъ нѣжное, отца и мать любилъ не менѣе, чѣмъ они его.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4