1 і , 11 ;ІІ. ІІ Ж'', 1 ІІІІІд. СОЧИНЕНІЯ Н. и аккуратности", „На досугѣ"). Ренегату Салтыковъ обѣщаетъ совсѣмъ особаго рода памятникъ, но все-таки памятникъ, въ загробное воздаяніе ему и въ поученіе потомству. Онъ думаетъ, что, вообще говоря, хотя ренегатовъ слегка и балуютъ, но внутренно все-таки презираютъ. „Ренегата, прочно утвердившийся на высотѣ —рѣдкость; но и такому обыкновенно по смерти втыкаютъ въ могилу осиновый колъ" („Письма къ тетенькѣ"). Въ другомъ мѣстѣ сатирикъ говоритъ „о тѣхъ архи-ябедникахъ, которые, при носредствѣ печатнаго станка, всю Россію опутали своею подкупною кляузою и на могилу которыхъ потомство, вмѣсто монумента, уготоваетъ осиновый колъ" („Пошехонскіе разсказы"). Іудѣ-Искаріоту онъ придумываетъ страшную казнь. Воскресшій Іисусъ обрекаетъ предателя на вѣчную мучительную жизнь передъ глазами безчисленныхъ поколѣній: „Живи, проклятый, и будь -для грядущихъ поколѣній свидѣтельствомъ той безконечной казни, которая ожидаетъ предательство" („Христова ночь"). Вездѣ—мысль о загробномъ судѣ, о судѣ грядущихъ поколѣній. Полное немедленное забвеніе и безсмертное клеймо позора,— вотъ крайности того уложенія о наказаніяхъ, которымъ руководствуется исторія. Салтыковъ утверждалъ, что нужно быть или совсѣмъ безумнымъ, или совсѣмъ безсовѣстнымъ, чтобы не понимать, что попасть въ исторію съ нехорошимъ прозвищемъ—вещь далеко нелестная" („Въ средѣ умеренности" . „Господа Молчалины"). Но такихъ совсѣмъ безумныхъ или совсѣмъ безсовѣстныхъ вовсякомъ случаѣ очень много на бѣломъ свѣтѣ,— хоть прудъ пруди... Мысль о будущемъ есть привилегія избранныхъ, привилегія, конечно, драгоцѣнная, такъ какъ она раздвигаетъ естественные предѣлы личной жизни въ сторону грядущихъ вѣковъ, но инастолько тягостная, что ее могутъ вмѣстить лишь сильные и чистые. Не только не бояться суда потомства, но искать его, тяготѣть къ нему, — это доступно лишь тѣмъ, кому въ самомъ дѣлѣ нечего бояться и чью память потомство благодарно хранитъ. Многіе, слишкомъ многіе, согласны совсѣмъ не попасть въ исторію ни съ хорошимъ, ни съ дурнымъ прозвищемъ и пройти свое земное поприще изо-дня-въ-день, лишь бы были удовлетворены ихъ маленькія эфемерныя вожделѣнія, ихъ маленькія тщеславія, маленькія злости. Ихъ не испугаешь никлеймомъ исторіи, ни тѣмъ, что они совсѣмъ не будутъ жить въ потомствѣ. А между тѣмъ у Салтыкова можно встрѣтить даже такое опредѣленіе: „жить, то- есть оградить будущее идущихъ за нами поколѣній" („Письма къ тетенькѣ"). Это уже слишкомъ, конечно. Это опредѣленіе МИХАИЛОВСКАГО. просто сорвалось у сатирика и самъ онъ отлично понималъ, что всякій имѣетъ право жить за свой личный счета, хотя бы уже по тому элементарному соображенію, что если ноколѣніе за поколѣніемъ будетъ все жить только для слѣдующаго поколѣнія, такъ никто и никогда жить не будетъ. Но, даже оставляя въ сторонѣ этотъ случайный Іарзиз, хотя и находящійся въ тѣсной связи съ мыслью, постоянно занимавшею Щедрина, можетъ показаться наивною его угроза разнымъ проходимцамъ и негодяямъ: смотрите, молъ, коли такъ будете продолжать, такъ не попадете въ исторію, или же потомство отмѣтитъ васъ клеймомъ отверженія! —Эка бѣда, нашелъ чѣмъ пугать! —могли бы отвѣтить негодяи и просто люди минуты, — вѣдь насъ не будетъ!—Дѣйствительно, ихъ не будетъ, а широкіе горизонты общечеловѣческой солидарности на всемъ протяженіи исторіи имъ совершенно чужды, абракадабра какая-то. И ноистинѣ гласомъ вопіющаго въ пустынѣ были бы въ этой средѣ угрозы историческимъ забвеніемъ или исторической карой. Но Салтыковъ нашелъ, какъ ему по крайней мѣрѣ казалось. Ахиллесову пяту и у людей минуты, даже у негодяевъ и проходимцевъ. Онъ указалъ имъ страшную кару въ потомствѣ, но не за гробомъ, а при жизни—въ дѣтяхъ. „Я увѣренъ, —говорить Щедринъ, —что если бы Шешковскій могъ предвидѣть, что иа страницахъ „Русской Старины" будутъ время отъ времени появляться анекдоты о его иодвигахъ, то онъ отъ многаго воздержался бы... Имѣй Шешковскій хоть смутное представленіе о силѣ историческихъ обличеній, онъ сказалъ бы себѣ: „Чортъ возьми! у меня есть сынъ, у меня могутъ быть внуки и правнуки —каково имъ будетъ читать въ „Русской Старинѣ" разсказы о „малороссійскомъ борщѣ" (деликатная замѣна слова „розги"), или объ особой конструкціи креслѣ, въ которое я для пользы службы (то-есть для наказанія на тѣлѣ) имѣю обыкновеніе сажать своихъ иаціентовъі 'Вѣдь я думалъ, что все это останется шито и крыто, и вдругъ... Нѣтъ, лучше практику эту оставить!" („Господа Молчалины"). Это все-таки еще пока указаніе на трудно воспринимаемую историческую перспективу, но уже выступаютъ на сцену дѣти, собственный дѣти злодѣйствующаго Шешковскаго, а не только туманная масса потомства вообще. Въ тѣхъ же „Господахъ Молчалиныхъ" дѣло подвигается виередъ. Рѣчь идетъ объ очень обыкновенномъ въ нашей жизни „двоегласіи": чедовѣкъ устраивается такъ, что его личная жизнь и его профессія не только не имѣютъ между собою ничего общаго, но во многихъ отношеніяхъ совсѣмъ расходятся, а между тѣмъ обѣ эти струи текутъ себѣ въ душѣ человѣка параллельно, не нарушая
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4