153 ЩЕДРиеъ. 154 труднаго положенія, достигнуть степеней извѣстныхъ и т. д.; но слѣдующая же минута можетъ въ прахъ разнести этотъ пріятный карточный домикъ и посрамить его строителя, а послѣ смерти ничего, кромѣ праха, отъ него не останется. Можетъ быть, конечно, причина и слѣдствіе должны въ этомъ случаѣ помѣняться мѣстами. Можетъ быть, человѣкъ минуты именно потому и не заглядываетъ въ сколько-нибудь отдаленное будущее, что неспособенъ создать что-нибудь вѣковѣчное, —но извѣстная пропорціональность здѣсь все-таки есть. Есть она и въ противоположномъ случаѣ, когда человѣкъ упорно, пристально вглядывается въ будущее, болѣетъ или радуется за него, видитъ въ немъ и наслѣдника, и судью настоящей минуты. Будущее, безконечно большее, чѣмъ та точка настоящаго, въ которой онъ находится, естественно налагаетъ на него высокія и трудныя обязательства и фатально побуждаетъ къ дѣятельности, которой предстоитъ „вѣчная память". Опятьтаки можетъ быть и здѣсь надо переставить слѣдствіе на мѣсто причины и обратно: можетъ быть только тѣ и способны заглядывать въ болѣе или менѣе отдаленное будущее, кому отпущены силы совершать великія, вѣковѣчныя дѣла. Такъ ли, сякъ ли, но большой человѣкъ не довольствуется настоящимъ, —ему тѣсно въ немъ, его тянетъ къ будущему, и онъ достигаетъ вѣчной памяти. Онъ человѣкъ вѣчности. Мнѣ скажутъ: а Тамерланы съ Атиллами? А Нероны съ Калигулами и разные другіе изверги человѣчества? Да, этимъ гарантирована вѣчная память, и пройдутъ еще и еще вѣка, 1 а имена ихъ не померкнутъ въ потомствѣ, хотя они, по всей вѣроятности, не особенно обезпокоивали себя мыслями о будущемъ. Но, во-первыхъ, для такого оборота дѣла нужно огромное, изъ ряда вонъ выходящее злодѣйство, а во-вторыхъ, и эти, а иногда и не столь крупные злодѣи, хотя и поступаютъ въ вѣдѣніе исторіи, но съ минусомъ, заклейменные знакомъ отрицанія. И если человѣку мин'уты совершенно наплевать на судъ потомства и исторіи, то человѣкъ вѣчности съ трудомъ можетъ представить себѣ что-нибудь ужаснѣе налагаемаго исторіей клейма отверженія. Человѣкъ вѣчности и въ настоящемъ живетъ не только этимъ настоящимъ, а также и грядущими событіями, и послѣ смерти живетъ своимъ наслѣдствомъ въ средѣ оставшихся жить. Само собою разумѣется, что между человѣкомъ вѣчности и человѣкомъ минуты есть множество переходныхъ ступеней, сообразно которымъ длится всѣмъ воспѣваемая, но не всѣми получаемая „вѣчная память". Тамерланы же и Калигулы остаются въ памяти потомства лишь въ качествѣ чудищъ, ничего не внесшихъ въ общее дѣло человѣчества, никакихъ положительныхъ слѣдовъ на землѣ не оставившихъ. Однажды, по нѣкоторому особенному случаю, мы разговорились съ Салтыковымъ о картинѣ Каульбаха „Каталаунская битва" или „Сраженіе съ гуннами", —не помню, какъ она называется. На этой картинѣ, внизу, на землѣ, гунны дерутся съ римлянами и ихъ союзниками, а вверху, на небѣ, души погибшихъ въ сраженіи продолжаютъ яростную битву. Салтыкову очень нравилась эта мысль о загробномъ продолженіи земной битвы. Въ немъ, въ его личности, эта мысль получила свое осуществленіе: онъ умеръ. но живетъ и продолжаетъ свою битву жизни; мнѣ кажется, именно потому, что онъ при жизни много жилъ будущимъ. Онъ много думалъ о потомствѣ и потомство отдариваетъ его вѣчной памятью. Въ самомъ дѣлѣ, я не знаю писателя, котораго мысль о будущемъ, какъ о наслѣдникѣ и судьѣ настоящаго, посѣщала бы такъ часто, какъ Щедрина. И это удивительно хорошо дополняетъ и поясняетъ его мысль о родственности литературы съ вѣчностью. Хотѣлъ ли онъ показать ничтожество какогонибудь безпардоннаго писаки въ родѣ Ивана Непомнящаго или Подхалимова,—онъ говорилъ: этотъ человѣкъ не понимаетъ, что зсгіріа тапепі (одно изъ любимѣйшихъ изреченій Салтыкова), да его зсгіріа и въ самомъ дѣлѣ сгинутъ („Газетчикъ"). Вспоминались ли ему наиболѣе прославившіеся гонители свѣта и правды, опъ писалъ: „Пронеслись они безплоднымъ, изсушающимъ вѣтромъ по лицу земли; разоряли, преслѣдовали по пятамъ, душили и, наконецъ, сами задохлись въ судорогахъ снѣдавшей ихъ угрюмости. И даже могилы ихъ стоятъ забытыми, потому что всякій спѣшитъ скорѣй пройти мимо, чтобы не вспоминать кошмара, который неразлученъ съ памятью объ нихъ" („Круглый годъ"). Заходитъ ли рѣчь о Балалайкинѣ, Глумовъ, аііег едо Щедрина, говоритъ: „Балалайкинъ—имя рекъ— не попадетъ въ исторію. Съ него достаточно и того, что онъ гдѣ-нибудь въ концѣ тома, въученыхъ примѣчаніяхъ фигурировать будетъ. Но Балалайкины вообще, Балалайкины, ихъ же имена Ты, Господи, вѣси! — тѣ краеугольный камень составятъ. А отъ нихъ пойдетъ мораль и на заманиловцевъ, проплеванцевъ, погорѣлковцевъ. Потому что, кто же виноватъ, что о нихъ никакихъ свидѣтельствъ нѣтъ, кромѣ ревизскихъ сказокъ? Вотъ и скажетъ историкъ: на основаніи такихъ-то и такихъ-то данныхъ я имѣю право заключить, что сія эпоха была эпохой распутства всеобщаго!" („Въ средѣ умѣренности
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4