151 СОЧИНЕНІЯ Н. Е. МИХАЙДОВСКАГО. 152 конечно, должно бы было быть то же самое, потому что это нормальный норядокъ. Но, по обстоятельствамъ, наши газеты распредѣляются только по двумъ категоріямъ; ликующихъ и трепещущихъ. „Содержаніе для первыхъ представляетъ веселая диффамація и всѣхъ сортовъ балагурство, иногда, впрочемъ, замѣняемыя благонамѣреннымъ бѣшенствомъ; содержаніемъ для послѣднихъ служить агонизирующая тоска въ видузавтрашняго дня и ежедневная разработка шкурнаго вопроса". Затѣмъ рисуются соотвѣтственные типы газетчиковъ: Иванъ Непомнящій и Ахбѣдный. Въ концѣ концовъ, оба они равно погрязаютъ въ „мелочахъ жизни". Но Непомнящій погрязаетъ съ веселіемъ, потому что за душой у него нѣтъ никакой идеи, никакого направленія, —онъ просто кувыркается и самъ не знаетъ, откуда и зачѣмъ онъ появился на аренѣ гаьетной дѣятельности; зато онъ знаетъ, что прочно приладился къ даннымъ условіямъ и что ничто не грозитъ ему ни завтра, ни послѣ завтра. Ахбѣдный, напротивъ, очень хорошо знаетъ, зачѣмъ онъ явился въ литературу, но вынужденъ ежедневно дрожать надъ вопросомъ: „пройдетъ или не пройдетъ?". „Русскій читатель^ защити!" —вырывается у Салтыкова въ разсказѣ ^Похороны". А въ „Мелочахъ жизни" онъ дѣлаетъ маленькій смотръ русскимъ читателямъ. Есть „читатель-ненавистникъ", есть „солидный читатель", есть „читатель-простецъ". На всѣхъ на нихъ плоха надежда. Есть, наконецъ, „ читатель- другъ". Есть онъ, Салтыковъ въ этомъ не сомнѣвается, но этотъ читатель заробѣлъ, затерялся въ толпѣ, и между нимъ и писателемъ нѣтъ ностояннаго непосредственнаго общенія. Временами общеніе становится возможнымъ. „Такія минуты, — говоритъ сатирикъ,—самыя счастливыя, которыя иснытываетъ убѣжденный писатель на трудномъ пути своемъ". Но „покуда мнѣнія читателя-друга не будутъ приниматься въ разсчетъ на вѣсахъ общественнаго сознанія съ тою же обязательностью, какъ и мнѣнія прочихъ читательскихъ категорій, до тѣхъ поръ вопросъ объ удрученномъ положеніи убѣжденнаго писателя останется открытымъ". У Салтыкова было много читателей-друзей. Пускай же они памятуютъ, какъ любовно относился къ нимъ суровый сатирикъ, какъ размягчалось его сердце при мысли о нихъ. Въ союзѣ убѣжденнаго писателя съ читателемъ-другомъ онъ видѣлъ залогъ торжества литературы—конечно, не той литературы, которая въ своемъ злобномъ предательствѣ или безпутномъ скоморошествѣ уподобляется нечистоплотному и неразумному животному басни, подрывавшему корни дуба, лишь бы сейчасъ наглотаться желудей. Животное это достигаетъ своей цѣли, —наѣдается желудями, но вмѣстѣ съ тѣмъ печатное слово лишается того уваженія и вліянія, которыя ему приличествуютъ. Да возродится же, хоть въ память Салтыкова, союзъ убѣжденныхъ писателей съ читателями-дру зьями. . . П. Вѣра въ будущее. Когда на могилѣ Салтыкова пѣли „вѣчную память", то многимъ вѣроятно приходило въ голову, что вотъ въ данномъ случаѣ это слово не минется, что это не просто составная часть обряда, для всѣхъ покойниковъ одинаковаго, а точная формула подлиннаго и несомнѣннаго факта. Ничто не вѣчно подъ луною, прейдетъ и сама земля и солнце когда-нибудь погаснетъ, а потому говорить о чьей бы то ни было вѣчной памяти мы можемъ только въ условномъ смыслѣ. Но достовѣрно, что пока не нерестанетъ звучать русская рѣчь, Салтыковъ не забудется. А до этого во всякомъ случаѣ такъ далеко, такъ далеко, что мы въ своей человѣческой ограниченности смѣло можемъ называть это вѣчною памятью. Не даромъ Салтыковъ, будучи литераторомъ до мозга костей, находилъ, какъ мы видѣли, что ничто такъ не соприкасается съ идеей о вѣчности, какъ представленіе о литературѣ. Не даромъ онъ постоянно думалъ о будущемъ и о судѣ потомства. Мнѣ кажется, что можетъ быть установлено извѣстное соотвѣтствіе, извѣстная нропорціональность между тою долею вниманія, которую человѣкъ удѣляетъ будущему, и тою долею вниманія, которою его, въ свою очередь, отдариваетъ будущее, между его заботами о потомствѣ и степенью его долговѣчности въ памяти потомства. Въ этой пропорціональности нѣтъ ничего мистическаго. Она объясняется очень просто. Человѣкъ, не заглядывающій въ будущее дальше завтрашняго дня, развѣ только случайно и въ видѣ исключенія, подъ вліяніемъ какого-нибудь аффекта, совершить нѣчто такое, что могло бы увѣковѣчить его имя. Вообще же говоря, ему нѣтъ резона строить вѣковѣчное зданіе, и натурально, что, не оставивъ послѣ себя никакихъ слѣдовъ, онъ на слѣдующій же послѣ смерти день забывается. Такой человѣкъ фатально обреченъ на пустяки, не имѣющіе никакой цѣны въ глазахъ слѣдующихъ поколѣній. Всегда жертвуя будущимъ для настоящей минуты, онъ можетъ, конечно, провести эту минуту очень пріятно, —хорошо поѣсть и 'ПОПИТЬ, вывернуться, не разбирая средствъ, изъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4