7 СОЧИНЕНІЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО, 8 и цѣнныхъ вещей, онъ какъ бы нѣсколько противорѣчитъ другой, обыкновенно усвоиваемой дѣятельности Достоевскаго чертѣ. Останавливаясь на нашей метафорѣ, иной скажетъ, ноясалуй, что Достоевскій, напротивъ, съособенною тщательностью занимался изслѣдованіемъ чувствъ овцы, пожираемой волкомъ; онъ вѣдь авторъ „Мертваго дома", онъ нѣвецъ „Ушшенныхъ и оскорбленныхъ", онъ такъ умѣлъ разыскивать лучшія, высшія чувства тамъ, гдѣ ихъ существованія никто даже не подозрѣвалъ. Все это справедливо и было еще болѣе справедливо много лѣтъ тому назадъ, когда оцѣнка Достоевскаго впервые отлилась въ ту форму, которая и донынѣ господствуем. Но принимая въ соображеніе всю литературную карьеру Достоевскаго, мы должны будемъ ниже придти къ заключенію, что онъ просто любилъ травить овцу волкомъ, причемъ въ первую половину дѣятельности его особенно интересовала овца, а во вторую— волкъ. Однако, тутъ не было какого-нибудь очень крутого поворота. Достоевскій не сжигалъ того, чему поклонялся, и не поклонялся тому, что сжигалъ. Въ немъ просто постепенно произошло нѣкоторое перемѣщеніе интересовъ и особенностей таланта: то, что было прежде на второмъ планѣ, выступило на первый, и наоборотъ. Добролюбовъ былъ въ свое время правъ, говоря объ относительной слабости таланта Достоевскаго, и о „гуманическомъ" направленіи его художественнаго чутья. Однако, и тогда уже были крупные задатки того большого, но жестокаго таланта, который такъ пышно развернулся впослѣдствіи. Второй и третій томы сочиненій Достоевскаго какъ нельзя лучше свидѣтельствуютъ объ этомъ. Это цѣлый тщательно содержимый звѣринецъ, цѣлый питомникъ волковъ разнообразныхъ породъ, владѣлецъ котораго даже почти не щеголяетъ своей богатой коллекціей, а тѣмъ паче не думаетъ объ извлеченіи изъ нея прямой выгоды; онъ такъ тонко знаетъ свое дѣло и такъ любитъ его, что изученіе волчьей натуры представляетъ для него нѣчто самодовлѣющее; онъ нарочно дразнить своихъ звѣрей, ноказываетъ имъ овцу, кусокъ кроваваго мяса, бьетъ ихъ хлыстомъ и каленымъ желѣзомъ, чтобы посмотрѣть на ту или другую подробность ихъ злобы и жестокости—самому посмотрѣть и, разумѣется, публикѣ показать. П. Начнемъ съ того отдѣленія звѣринца, которое называется „Записки изъ подполья". Подпольный человѣкъ (будемъ для краткости такъ называть неизвѣстное лицо, отъ имени котораго ведутся „Записки изъ подполья") начинаетъ свои запискинѣкоторыми философскими размышленіями. Приэтомъ, средибезразличныхъ для насъвъ настоящую минуту, но не лншенныхъ блеска и оригинальности мыслей, онъ выматываетъ изъ себя передъ читателемъ душу, стараясь дорыться до самаго ея дна и показать это дно во всей его грязи и гадости. Разоблаченіе происходитъ жестокое и именно въ томъ направленіи, чтобы предъявить публикѣ „всѣ изгибы сладострастія" злобы. Это уже само по себѣ производить впечатлѣніе чего-то душнаго, смраднаго, затхлаго; истинно точно въ подпольи сидишь, или точно какой-нибудь неряха прокаженный снимаетъ передътобой одну за другой грязпыя тряпки съ своихъ гноящихся, вонючихъ язвпнъ. Затѣмъ, разоблаченіе постепенно нереходитъ изъ словеснаго въ фактическое, то-естьидетъ разсказъ о нѣкоторыхъ подвигахъ героя. Разныя мелочныя и вздорныя обстоятельства, среди которыхъ онъ не перестаетъ злиться и искать новыхъ и новыхъ новодовъ для злобы, приводятъ подпольнаго человѣка въ веселый домъ и оставляютъ его тамъ ночевать. Здѣсь онъ заводить съ своей случайной, минутной подругой длинный и мучительный для нея разговоръ съ спеціальною цѣлыо ее поучать. Онъ ее вь первый разь въ жизни видитъ, ничего, собственно говоря, противъ нея не имѣетъ и имѣть не можеть. Но вь немъ заговорили волчьи инстинкты. „Болѣе всего меня увлекала игра", вспоминаетъ онъ. Дѣло удается не сразу. Волкъ пробуеть подойти къ намѣченной жертвѣ то съ той, то съ другой стороны, чтобы вѣрнѣе вонзить зубы. „Въ тонъ надо попасть, мелькнуло во мнѣ; сантиментальностыо-то немного возьмешь"... „пожалуй, и не понимаетъ, думаль я, дай смѣшно —мораль"... „картинками воть этими картинками-то тебя надо!—подумаль я про себя". Такъ поощрялъ себя подпольный спеціалисть жестокости и злобы, оглядывая и обхаживая свою жертву. Онъ началъ съ разсказа о видѣнныхь имъ похоронахъ публичной женщины, похоронахъ печальныхъ, бѣдныхъ, жалкихь, какія, дескать, и тебѣ предстоять; потомъ заговорилъ о судьбѣ публичныхъ женщинъ вообще, злорадно тыкая въ больныя мѣста и ища какихъ-нибудь уже готовыхъ рань, которыя было бы удобно бередить. Потомъ пошли картинки противоположнаго свойства, розовыя картинки семейнаго счастія, котораго слушательница лишена. Между прочимъ, система мучительства и жестокости вкладываютъ сюда еще одну лепту, разумѣется, вь соотвѣтственной случаю окраскѣ „Въ первое то время, говорить подпольный человѣкъ,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4