149 ЩЕДРИНЪ. 150 шихъ о полномъ отсутствіи дисциплины". Слова „печать", „литература" утратили всякій объединяющій смыслъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ иеизбѣжно должно было пасть и общественное значеніе литературы. йтакъ, та единственная точка, которая освѣщала и грѣла Салтыкова съ измалѣтства и до сѣдыхъ волосъ и до могилы, оказалась безсильною, поруганною. Онъ никогда не терялъ увѣренности, что это пройдетъ, какъ сонъ, какъ тяжелый кошмаръ, и свѣтящая точка разгорится и все освѣтитъ и согрѣетъ. Но дѣйствительность все-таки обдавала его ужасомъ и отвращеніемъ. Чтобы оцѣнить всю глубину этого ужаса и этого отвращенія, надо помнить, что мы имѣемъ дѣло съ человѣкомъ, совершенно исключительно преданнымъ литературѣ, для котораго въ ней вся жизнь сосредоточилась. И въ довершеніе ужаса литература, въ томъ высокомъ смыслѣ, какъ ее понималъ Салтыковъ, гибла, благодаря, въ значительной степени, собственнымъ своимъ норожденіямъ. Это было какъ бы матереубійство. Въ самомъ храмѣ литературы, въ которомъ такъ благоговѣйно молился Салтыковъ и чистоту котораго онъ такъ оберегалъ, раздавались дикіе окрики: „мошенники пера, разбойники печати!" Салтыковъ справедливо говорилъ, что если эти, въ сущности совершенно безсмысленныя, но вполнѣ постыдныя слова, появились въ литературѣ, такъ значить и подлинно въ ней заведись мошенники пера и разбойники печати. Дѣйствительно, кто, кромѣ таковыхъ, осмѣлится сказать эти слова, клеймя ими не шантажъ, не пасквиль, не клевету, а „образъ мыслей"? Объ этихъ измѣнникахъ общему литературному дѣлу Салтыковъ говорилъ часто, но говорилъ, какъ публицистъ, и ни разу не возсоздалъ эту позорную фигуру, какъ художникъ, что охотно дѣлалъ съ другими литературными типами. Онъ точно боялся, что у него не хватитъ красокъ для художественнаго воплощенія объекта его особеннаго, преимущественнаго негодованія. Слишкомъ это негодованіе было сильно, и охваченный имъ художникъ не могъ объективировать волновавшее его явленіе во всей его жизненной цѣльности. Но онъ подходилъ къ этой задачѣ. Такова удивительная сказка „Христова ночь", въ которой воскресшій Богъ благословляетъ всю природу, благословляетъ людей, пострадавшихъ отъ неправды, указываете путь спасенія всѣмъ творящимъ неправду, —всѣмъ, кромѣ предателя-Іуды. Если, однако, Салтыковъ скорбѣлъ объ отсутствіи иди распаденіи общаго литературнаго дѣла, такъ изъ этого неслѣдуетъ, чтобы онъ исключалъ изъ своихъ симпатій только измѣнниковъ общему дѣлу печати. Если бы эти измѣнники не были, измѣнниками, т.-е. не прибѣгали бы къ пріемамъ, не имѣющимъ ничего общаго съ литературной полемикой, они были бы въ глазахъ Салтыкова все-таки врагами. И не одни они. Напрасно стараются увѣрить, что Салтыковъ стоялъ внѣ партій. Его великій талантъ поднималъ его надъ всѣми нашими партіями, но умомъ и сердцемъ онъ принадлежадъ вполнѣ детально опредѣленному направленію. Утверждать противное, значитъ забывать не только такіе частные факты, какъ полемика Салтыкова со „Старѣйшей Всероссійской Пѣнкоснимательницей", но и тотъ общій фактъ, что онъ былъ редакторомъ журнала съ совершенно опредѣленной физіономіей. Мнѣ кажется, что съ точки зрѣнія самого покойника нельзя нанести его тѣни большаго оскорбленія, какъ это забвеніе его редакторской дѣятельности. Онъ очень дорожилъ ею. Я помню то глубокое огорченіе, которое причинило ему закрытіе Отечественныхъ Записокъ. Огорченъ онъ былъ не только фактомъ закрытія, который обрывалъ его любимую деятельность и заставлялъ его идти писать, какъ онъ выражался, „въ чужое мѣсто"; онъ огорчался и-ч формой, въ которую былъ облеченъ прискорбный фактъ,-—- формой, до извѣстной степеникакъ бы выдѣлявшей лично редактора изъ общей бѣды журнала. Говорятъ, будто онъ часто расходился со „своими". Неправда, со своимъ журнадомъ онъ никогда не расходился. Но онъ держался того мнѣнія, что „довольно странно представить себѣ Бѣлинскаго, отъ времени до времени понюхивающаго съ Булгаринымъ табачокъ" („Похороны"). Многіе изъ тѣхъ, кто хотѣлъ бы нынѣ посчитаться еъвеликимъ покойникомъ хоть „свойствомъ", если не родствомъ, получали отъ него въ свое время хорошіе щелчки; но онъ ихъ никогда и не считалъ „своими". Безъ сомнѣнія, условія русской печати не особенно бдагопріятствуютъ образованію опредѣленныхъ литературныхъ партій и направленій. Салтыковъ понималъ это и скорбѣлъ, что вполнѣ соотвѣтствуетъ его требованію, чтобы въ литературѣ отражались всѣ оттѣнки жизни. Въ „Мелочахъ жизни" онъ сопоставляетъ европейское газетное дѣло съ русскимъ. Въ Европѣ дѣло поставлено такъ: „правильна или неправильна идея, полезно или вредно направленіе, которому служить данная газета, это вопросъ особый; но несомнѣнно, что и идея, и направленіе существуют, что они высказываются въ каждой строкѣ журнала, не смѣшиваясь ни съ какими другими идеями и направленіями. Издатель знаетъ, что онъ издаетъ; подписчикъ знаетъ, на что онъ подписывается". У насъ,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4