147 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 148 убѣжденностью литературы сороковыхъ годовъ и ея изолированностью, между нынѣшнимъ оскудѣніемъ идеаловъ и общеніемъ литературы съ практическою жизнью? Садтыковъ рѣшительно отвѣчаетъ; нѣтъ. „Изолированность, — говорить онъ, —конечно, имѣетъ свою красивую, а отчасти и полезную сторону, потому что она ставить литературу въ положеніе жены цезаря, которой не должно касаться даже подозрѣніе въ податливости, но было бы въ высшей степени неестественно и даже оскорбительно, еслибъ эта же самая изолированность сдѣлалась безсрочною и составила бы окончательную цѣль существованія литературы". Общеніе съ жизнью „всегда было и всегда будетъ цѣлью всѣхъ стремленій литературы". Оно само по себѣ не могло бы ни умалить идеаловъ литературы, ни тѣмъ менѣе упразднить ихъ. Напротивъ, идеалы могли бы найти здѣсь для себя лишь поправку, опору и развитіе, а нйкакъ не смерть. Но — „на дѣлѣ какъ-то совершенно неожиданно вышло, что жизнь поступилась литературѣ не существенными своими интересами, не тѣмъ внутренннмъ содержаніемъ, которое составляетъ источнИЕъ ея радостей и горестей, а только безчисленной массой пустяковъ. И въ то же время сдѣлалось яснымъ, что старинный афоризмъ „не твое дѣло" настолько заматерѣлъ и въѣлса во всѣ закоулки жизни, что слабымъ рукамъ оказалось совершенно не подъ-силу бороться съ нимъ. Е такимъ образомъ въ концѣ концовъ оказалось, что литература искала общенія съ жизнью, а обрѣла общеніе съ пустяками, —какая неожиданность можетъ быть горше и чувствительнѣе этой?" И въ разсказѣ „Похороны" Салтыковъ со вздохомъ вспоминаетъ то время, когда „была замкнутость, явленіе, конечно, не особенно плодотворное, но охранявшее литературный декорумъ и положившее начало нѣкоторымъ литературнымъ преданіямъ, на которыя не безъ пользы можно ссылаться и нынѣ". Въ „Письмахъ къ тетенькѣ" Салтыковъ опять возвращается къ этой терзающей его темѣ. На этотъ разъ онъ сравниваетъ литературу сороковыхъ годовъ со сказочной царевной, которая „была заключена въ неприступномъ чертогѣ и только дремала, окутанная сновидѣніями". „Но въ основѣ этихъ сновидѣній, —продолжаетъ онъ, —лежало „человѣчное", такъ что ежели литература не принимала дѣятельнаго участія въ негодованіяхъ и протестахъ жизни, то не участвовала и въ ея торжествахъ. Вотъ почему и „замаранность" была въ то время явленіемъ исключительнымъ, ибо гдѣ же и какъ могла „замараться" царевна, дремлющая въ волшебныхъ чертогахъ?" Она пыталась временами выглянуть изъ своего очарованнаго замка, выйти изъ сферы возбужденія благородныхъ чувствъ вообще, но тотчасъ же получала щелчокъ и вновь удалялась въ волшебные чертоги. А когда выходъ въ жизнь быль ей наконецъ нредоставленъ, она, замученная и заподозрѣнная, столкнулась съ хлынувшей въ литературу „улицей", и перевѣсъ оказался не на ея сторонѣ. Литература въ наше время невидимому чрезвычайно оживлена, но, въ сущности, это вовсе не литература, „это только шумъ и гвалтъ взбудораженной улицы, это нестройный хоръ обострившихся вожделѣній, въ которомъ главная нота, по какому-то горькому фатализму, принадлежитъ подозрительности, сыску и безшабашному озлобленію". „Дѣло въ томъ, что вездѣ, въ цѣломъ мірѣ, улица представляетъ собой только матеріалъ для литературы, а у насъ, напротивъ, она господствуетъ надъ литературой. Во всѣхъ видахъ господствуетъ: и въ видѣ частной иниціативы, частнаго насилія, и въ видѣ непререкаемо-возбраняющей силы". Въ „Пестрыхъ письмахъ" отмѣтчикъ и корреспондента, а также трактирный завсегдатай Подхалимовъ, разсказывая автору о позорныхъ нравахъ, господствующихъ въ его газетѣ, нахально замѣчаетъ: „Печать-то вѣдь сила? Такъ ли, отче?" Эти слова поражаютъ автора. Онъ вспоминаетъ, что гдѣто, когда-то онъ слыхалъ эти самыя слова, но не въ этой обстановкѣ и не изъ устъ Подхалимова. Да, онъ слыхалъ эти слова, вѣрилъ въ нихъ, гордился ихъ смысломъ, но „никогда, никогда, даже въ самые черные дни не могъ себѣ представить, чтобы сила печати могла осуществиться въ тѣхъ поразительныхъ формахъ, въ какихъ узналъ ее здѣсь, въ эту минуту! Какимъ образомъ это случилось? Какое злое волшебство передало эту силу въ руки Подхалимовыхъ?" Размышляя о причинахъ этого зловолшебнаго явленія, Салтыковъ приходить къ такому заключенію. Въ ту достопамятную пору, когда литературѣ были не то чтобы уже настежь отворены, но все-таки пріотворены двери въ практическую жизнь, разныя литературный направленія оказались слишкомъ несходными, чтобы придти къ какому-нибудь соглашенію. Это и понятно, пока рѣчь идетъ о соглашеніи по существу. „Но дѣло въ томъ, что въ пылу споровъ по существу утрачено было изъ виду, что печать и сама по себѣ, въ качествѣ общественной силы, требуетъ огражденія, для всѣхъ мнѣній и партій одинаково обязательна™ ". Соглашенія по этому пункту не состоялось, общаго литературнаго дѣла не оказалось. Мало того: „въ самомъ непродолжительномъ времени состоялись вѣроломства, предательства, отступничества, въ сопровожденіи цѣлой свиты легкомыслій, свидѣтельствовав-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4