145 ЩЕДРИНЪ. 146 свободной борьбы мнѣній только чистое, свѣтлое, а вся муть осядетъ на дно житейскаго моря и пропадетъ тамъ пропадомъ. Туда ей и дорога, а не то, чтобы въ самомъ дѣлѣ сами по себѣ московскіе кликуши и литературные сюжеты для игривыхъ собесѣдованій съ „дамочками" представляли чтонибудь цѣнное. При полной свободѣ печати вредъ, приносимый ими, былъ бы ничтоженъ, —они растаяли бы въ лучахъ правды, яко таетъ воскъ отъ лица огня, потому что, въ концѣ концовъ, не могутъ они выдержать открытую, прямую борьбу съ „ у силіями честной мысли". Если бы же они и сохранились частью, то лишь въ качествѣ Сенькиной шапки, въ качествѣ подлиннаго выраженія аппетитовъ извѣстной части общества. Они были бы даже полезны этою подлинностью выраженія совершенно опредѣленныхъ житейскихъ теченій и настроеній. Истина не манна небесная, питавшая евреевъ въ пустынѣ. Она не готовая съ неба людямъ сваливается, а достигается трудными путями всесторонняго изслѣдованія, и на путяхъ этихъ нельзя обойтись безъ заблужденій. Но истина и заблужденіе должны быть поставлены лицомъ къ лицу, безъ постороннихъ покровителей, хотя бы и истины, безъ постороннихъ препятствій, хотя бы и заблужденію. Такъ объясняются странныя на первый взглядъ указанія Салтыкова на заслуги Бело и признанія въ любви къ московскимъ кликушамъ. Область литературы была для него до такой степени священна, что самымъ ненавистнымъ ему элементамъ онъ предоставляетъ какъ бы право убѣжища въ ней. Такое право убѣжища признавалось въ старые годы за храмами, куда могъ правомѣрно укрыться самый отъявленный и уличенный преступникъ. По мнѣнію Салтыкова, разъ человѣкъ выступилъ на литературное поприще, онъ уже тѣмъ самымъ становится неприкосновеннымъ и подлежитъ лишь литературному же суду и расправѣ. Салтыкову казалось непререкаемо яснымъ, что на опубликованіе, путемъ печати, невѣрныхъ фактовъ можно и должно отвѣчать только опроверженіемъ и опубликованіемъ фактовъ вѣрныхъ; на неправильную аргументацію — аргументаціей правильной; на литературное нападеніе —литературной же защитой. Онъ былъ въ этомъ отношеніи радикальнѣйшимъ изъ радикаловъ. Въ 1880 г. онъ былъ за границей, лѣчился и писалъ въ Отечественных Записки статьи, озаглавленныя „За рубежемъ". Мимоходомъ сказать, мнѣ, завѣдывавшему тогда редакціей Отечественныхъ Записокъ, приходилось подчасъ туго отъ той нетерпѣливой настойчивости, съ которою Салтыковъ требовалъ свѣдѣній о той или другой статьѣ, о цензурныхъ опасностяхъ, о томъ, когда выйдетъ наша книжка и т. п. Онъ и за границей былъ полонъ своимъ любимымъ дѣломъ; мыслью и сердцемъ жилъ въ редакціи. Не даромъ онъ писалъ въ „За рубежемъ": „Легко сказать: позабудь, что въ Петербургѣ существуетъ цензурное вѣдомство, и затѣмъ возьми одръ твой и гряди; но выполнить этотъ совѣтъ на практикѣ право не легко". Такъ вотъ въ этомъ самомъ 1880 году шли довольно оживленные толки о предстоящей замѣнѣ административнаго воздѣйствія на литературу воздѣйствіемъ судебнымъ. Салтыковъ отнюдь не радовался этой замѣнѣ. Газетные толки о ней онъ отмѣтилъ въ „За рубежемъ" нѣсколькими ворчливыми страницами на ту тему, что чѣмъ же собственно „судебные скорпіоны" лучше „скорпіоновъ административныхъ? " Литература неприкосновенна, но зато она честно исполняетъ свои обязанности, зоветъ общество къ добру и правдѣ, караетъ зло и неправду... Таковъ былъ идеалъ Салтыкова, —идеалъ, слишкомъ удаленный отъ дѣйствительности. Этотъ разладъ дѣйствительности съ идеаломъ и былъ тѣмъ ядомъ, которымъ литература напоила сердце сатирика, хотя литература же освѣтила его жизнь. Салтыковъ очень интересовался исторіей новѣйшей русской литературы и часто, въ разныхъ своихъ сочиненіяхъ, задавалъ еебѣ мучительный вопросъ, —отчего все это такъ странно и печально и срамно вышло? Исходнымъ пунктомъ его размышленій были обыкновенно сороковые годы. Литература того времени отнюдь не была его идеаломъ, хотя бы уже потому, что она была связана по рукамъ и по ногамъ. Были въ ней и такіе изъяны, которые стояли внѣ прямыхъ отношеній со связанностью. Тѣмъ не менѣе ей удалось, какъ говоритъ Салтыковъ въ „Еругломъ годѣ", „отыскать извѣстные идеалы добра и истины, благодаря которымъ она не задохлась; она же создала тѣ человѣчныя преданія, ту честную брезгливость, которыя выдѣлили ее изъ общаго строя жизни и дали возможность выйти незапятнанною изъ-подъ ига всевозможныхъ давленій". Двѣ черты особенно характерны для литературы сороковыхъ годовъ. Вопервыхъ, это была литература серьезно убѣжденная; во-вторыхъ, она не имѣла доступа къ практической жизни. Нынѣ убѣжденность исчезла, влеченіе къ идеаламъ сгинуло, традиція литературной брезгливости оборвалась и вмѣстѣ съ тѣмъ литература вступила въ общеніе съ жизнью, съ практическою злобою дня. Есть ли какаянибудь причинная связь между серьезною
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4