143 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 144 тельную рѣчь, въ которой, между прочимъ, читаемъ: „Милостивые государи! Ваыъ, конечно, не безъизвѣстно выраженіе: зсгіріа тапепі;. Я же, подъ личною за сіе отвѣтственностью, присовокупляю: зетрег тапепі:, іп ааесиіа заесиіогит! Да, господа, литература не умретъ! Не умретъ во вѣки вѣковъ!.. Все, что мы видимъ вокругъ насъ, все въ свое время обратится частью въ развалины, частью въ навозъ, —одна литература вѣчно останется цѣлою и непоколебленною. Одна литература изъята изъ законовъ тлѣнія, она одна не признаетъ смерти. Несмотря ни на что, она вѣчно будетъ жить и въ памятникахъ прошлаго, и въ памятникахъ настоящаго, и въ памятникахъ будущаго. Не найдется такого момента въ исторіи человѣчества, при которомъ можно бы было съ увѣренностью сказать: вотъ моментъ, когда литература была упразднена. Не было такихъ моментовъ, нѣтъ и не будетъ. Ибо ничто такъ не соприкасается съ идеею о вѣчности, ничто такъ не поясняетъ ее, какъ представленіе о литературѣ". Въ томъ же „Кругломъ годѣ" пдемянникъ Ѳединька Неугодовъ сообщаетъ автору о своихъ служебныхъ успѣхахъ и между прочимъ о томъ, что онъ засѣдаетъ въ коммиссіи „о мѣрахъ, которыя надо принять на случай могущаго быть свѣтопреставленія". Авторъ осведомляется, не предстоятъ ли въ томъ числѣ какія-нибудь мѣропріятія по адресу литературы. Ѳединька отвѣчаетъ: „Въ настоящую минуту могу сказать вамъ только одно: рѣшено предложить г. Майкову написать, на случай свѣтопреставленія, гимнъ". Въ дальнѣйшемъ разговорѣ свѣдѣніе это даетъ автору поводъ для слѣдующаго замѣчанія: „Даже коммиссія на случай могущаго быть свѣтопреставленія —и та прежде всего сочла нужнымъ открыть это торжество гимномъ. Почему она такъ поступила? А потому просто, что, благодаря гимну, смягчатся черезчуръ суровые тоны торжества, и затѣмъ —кто же знаетъ? —быть можетъ, и самое свѣтопреставленіе будетъ отмѣнено". Но и независимо отъ этого отдаленнаго событія, авторъ всѣми возможными способами старается убѣдить суроваго Ѳединьку Неугодова, что гнать литературу не годится, что она даже ему, Ѳединькѣ, необходима. „Даже дамочки отвернутся отъ тебя—говорить онъ, —ибо и онѣ понимаютъ, что неприлично и скучно по цѣлымъ часамъ только жестикулировать, но надо по временамъ и поговорить. И поговорить не о лишеніи правъ состоянія, а о Дюма-фисѣ, о Бело, о Монтепэнѣ, т.-е. все-таки о литературѣ... Квартира, въ которой ты живешь, пиджакъ, который надѣтъ на твоихъ плечахъ, чай, который ты сію минуту пьешь, булка, которую ты ѣшь —все, все идетъ оттуда. Если бы не было литературы, этого единственнаго сборнаго пункта, въ которомъ мысль человѣческая можетъ оставить прочный слѣдъ, ты ходилъ бы теперь на четверенькахъ, обросшій шерстью, лакалъ бы болотную воду, питался бы сырыми злаками и акридами"... Ж далѣе: „Я страстно и исключительно преданъ литературѣ; нѣтъ для меня образа достолюбезнѣе, похвальнѣе, дороже образа, представляемаго литературой; я признаю литературу всецѣло, со всѣми уклоненіями и осложненіями, даже съ московскими кликушами". Не черезчуръ ли ужъ это? Не безумно ли слѣпа та любовь къ литературѣ, которая обнимаетъ даже „московскихъ кликушъ" и литературные сюжеты для разговора съ „дамочками" въ свободное отъ жестикуляцій время? Есть вѣдь въ литературѣ своего рода волки и овцы, и нельзя же любить единовременно и овцу и волка,—чѣмъ- нибудь да надо пожертвовать. Есть литература, зовущая къ истинѣ, къ подвигу, къ идеалу, и есть литература пасквиля, доноса, лжи, скоморошества, издевательства надъ честью и совѣстью. Салтыковъ на себѣ испыталъ всю низкую злобу, на которую способна эта поелѣдняя. И не ему бы, кажется, какъ лично претерпѣвшему и какъ свидѣтелю многихъ чужихъ претерпѣній, простирать любящія объятія къ литературѣ вообще. Дѣло объясняется очень просто. „Осложненія и уклоненія" въ родѣ „московскихъ кликушъ" и прочаго печальнаго или позорнаго отребья литературы „порою бываютъ мучительны, но вѣдь они пройдутъ, исчезнуть, растаютъ и навѣрное одни только усилія честной мысли останутся незыблемыми". „Таково мое глубокое убѣжденіе, —прибавляетъ сатирикъ, —не будь у меня этого убѣжденія, этой вѣры въ литературу, въ ея животворящую мощь, мпѣ было бы больно жить". Салтыковъ желаетъ, чтобы вея жизнь, во всѣхъ ея подробпостяхъ, со всѣми ея мучительствами и мученіями, возвышенностями и низменностями, радостями и печалями, отражалась въ „свѣтящей точкѣ" литературы. Чтобы было все равно, какъ въ сказкѣ: на небѣ солнце и въ теремѣ солнце, на небѣ мѣсяцъ и въ теремѣ мѣсяцъ. Пусть все, что пресмыкается и летаетъ, смѣется и плачетъ, торжествуетъ и терпитъ пораженіе въ жизни, —пусть все это отражается въ литературномъ зеркалѣ. „Литература имѣетъ право допускать заблужденіе, потому что она же сама и поправляетъ ихъ". Но никто, никакая посторонняя сила не должна сюда вмѣшиваться, бросая свой мечъ Бренна на ту или другую чашку вѣсовъ, оказывая покровительство однимъ элементамъ литературы и насильственно подавляя другіе. Безъ этого посторонняго вмѣшательства все само собой перемелется, и животворящая мощь литературы вынесетъ изъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4