141 ЩЕДРИНЪ. 142 тература была для него та „она", которую поэты и поэтики неотступно преслѣдуютъ своими признаніями, хотя „она" не всегда даритъ своихъ ноклопниковъ лаской и улыбкой, а оказывается подчасъ и очень жестокой; но самыя муки, претерпѣваемыя отъ „нея", отъ милой сердцу и желанной, только еще болѣе затягиваютъ узы любви, только сдабриваютъ и оттѣняютъ общее чувство счастія. Маленькій писатель Пименъ, такими трогательными чертами изображенный въ разсказѣ „Похороны", говорилъ, что на его памятникѣ (если таковой будетъ на его могилѣ поставлепъ) надо надписать: „Литература освѣтила ему жизнь, но она же напоила ядомъ его сердце". Великому писателю Щедрину намятникъ будетъ поставленъ, и на немъ можно бы было то же слово, да иначе молвить: „Литература напоила ядомъ его сердце, но она же освѣтила ему жизнь". Какія бы невзгоды ни постигали Салтыкова на жизненномъ и въ частности на литературномъ пути, онъ былъ все-таки счастливъ; счастливъ сознаніемъ того, что его излюбленное дѣло, мало того—дѣло, безъ котораго онъ жить не можетъ, какъ рыба безъ воды, есть вмѣстѣ съ тѣмъ великое, всеобъемлющее и, какъ онъ иногда говоритъ, „вѣчное" дѣло. Его „муза" лишь очень изрѣдка выбивалась изъ-подъ строжайшаго контроля сознанія, подъ которымъ онъ ее постоянно держалъ. Онъ не довѣрялъ своему огромному таланту, мало того—даже не вѣрилъ въ него. Никогда не полагаясь на „вдохновеніе", онъ работалъ постоянно и упорно, иногда по нѣскольку разъ переписывая и передѣлывая свои рукописи, и въ разговорѣ я не разъ слыхалъ отъ него, что онъ будто бы только упорнымъ трудомъ и беретъ. Въ невѣріи своемъ онъ былъ, конечно, неправъ, это слишкомъ ясно, но его недовѣріе къ стихійной силѣ таланта имѣло для русской литературы чрезвычайно благотворный слѣдствія. Именно потому, что его несравненный талантъ выходилъ далеко изъ ряда вонъ и имѣетъ мало соперниковъ во всемірной литературѣ, именно поэтому онъ могъ бы надѣлать болынихъ бѣдъ, если бы его не обуздывало сознаніе. Давно сказано, что быстроногій, попавъ на ложную дорогу, дальше убѣжитъ по ней, чѣмъ тихоходъ; большая и быстрая рѣка натворитъ въ разливѣ больше несчастій, чѣмъ ничтожная и вялая рѣченка. Любопытно, что въ „Благонамѣренныхъ рѣчахъ", а помнится и еще гдѣ-то, Щедринъ выводить на сцену какъ бы самого себя въ видѣ литератора и влагаетъ самымъ глупымъ изъ своихъ дѣйствующихъ лицъ(преимущественно „дамочкамъ") такія обращенія къ нему; „вѣдь вы по смѣшной части!" или: „я намеднись что-то ваше читала! такъ хохотала! такъ хохотала!" Сатирика очевидно оскорбляла мысль о томъ, что какая-нибудь глупая Марья Потапьевна или еще болѣе глупая Нонночка найдутъ въ его писаніяхъ веселое развлечете для себя. Это и теперь можетъ, конечно, случиться, и тутъ собственно нѣтъ ничего оскорбительнаго, хотя увеселять Марью Потапьевну и Нонночку не особенно лестно и пріятно. Но если бы Салтыковъ вздумалъ служить „искусству для искусства", и распустилъ свой искрометный заразительный юморъ по вѣтру, не сдерживая его опредѣленной, сознательно выработанной программой, мы имѣли бы не Щедрина, какимъ теперь его знаемъ, не великаго будильника, а именно только блестящаго писателя „по смѣшной части". Его писаніями увеселялись бы тѣ, кому и безъ того живется весело, и увеселялись бы, можетъ быть, на счетъ и въ ущербъ тѣхъ, кому живется слишкомъ горько. Къ счастью, щедринская единственная „свѣтящая точка" не имѣла ничего общаго съ двусмысленнымъ искусствомъ для искусства. Это не былъ кумиръ. ревниво требующій исключительнаго поклоненія, это была дѣйствительно „свѣтящая точка", единственная въ томъ смыслѣ, что по обстоятельствамъ жизни сатирика въ ней и только въ ней сосредоточивались всѣ лучи жизни. Въ своей страстной привязанности къ литературѣ Салтыковъ дошелъ постепенно до того, что всѣ явленія жизни—крупныя и мелкія, трагическія и комическія, яркія и блѣдныя, возвышенныя и отвратительныя— оказались ничтожными въ сравненіи съ литературой и получили для него интересъ только въ своемъ литературномъ отраженіи. Это было бы уродство, если бы онъ въ то же время не требовалъ отъ литературы, чтобы она, въ свою очередь, отражала въ себѣ всѣ явленія жизни. При этомъ условіи его восторженный разсужденія о литературѣ являются только оригинальными комментаріями къ евангельскому тезису: „въ началѣ бѣ Слово". Въ „Кругломъ годѣ" нѣсколько скучающихъ въ Ниццѣ русскихъ людей придумывають развлеченіе: составляютъ изъ себя „коммиссію объ искорененіи" сначала „всего", а потомъ спеціально литературы, ибо при ближайшемъ разсмотрѣніи оказалось, что „ничто не будетъ надлежащимъ образомъ искоренено, покуда не будетъ искоренена литература". Когда одинъ изъ членовъ коммиссіи предложилъ „ одну частьпроизведеній литературы сжечь рукою палача, а другую потопить въ рѣкѣ, литераторовъ же водворить въ уѣздный городъ Мезень" — авторъ не выдержалъ и произнесъ защити-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4