^ЩііайМЙЙімііги^Цйп № 1 139 СОЧИНЕНХЯ Н. К. МИХАИЛОВСКАГО. 140 представляется, внѣ литературы и литературыыхъ отношеній, чѣмъ-то въ родѣ рыбы, вытащенной изъ воды: безпомощно и неумѣло бьется рыба на берегу, и все ея существо проникнуто одной инстинктивной тоской тяготѣнія къ родной стихіи, безъ которой ей не жить. Такою родною стихіей была для Салтыкова литература. Тяготѣлъ онъ къ ней всѣмъ существомъ своиМъ, почти стихійно, какъ бы изъ чувства самосохраненія. Именно, такъ мучительно бьется и тоскуетъ рыба, вытащенная изъ воды: нельзя ей остаться на берегу, —уснетъ. Перелетныя птицы тоже такъ тянутъ осенью въ теплые края: нельзя имъ остаться на нашемъ сѣверѣ, —замерзнутъ. Лично для Салтыкова самая жизнь, наконецъ, со всѣми ея красками и звуками, получила интересъ только въ качествѣ возможности литературной работы и въ качествѣ матеріала, подлежащаго литературной обработкѣ. Онъ и самъ сознавалъ непреоборимо стихійный характеръ своей любви къ литературѣ. Въ „Письмахъ къ тётенькѣ" онъ писалъ: „Этотъ уголокъ (литература) мнѣ особенно дорогъ, потому что на немъ съ дѣтства были сосредоточены всѣ мои упованія, и она въ свою очередь дала мнѣ гораздо больше того, что я достоинъ былъ получить. Весь жизненный процессъ этого замкнутаго, по волѣ судебъ, міра былъ моимъ іичнымъ жизненвымъ процессомъ; его незащищенность —моей незащищенностью; его замученность —моей замученностью; наконецъ, его кратковременный и рѣдкія ликованія— моими ликованіями. Это чувство отождествленія личной жизни съ жизнью излюбленнаго дѣла такъ сильно и принимаетъ съ годами такіе размѣры, что заслоняетъ отъ глаза даже широкую, не знающую береговъ жизнь". Въ „Приключеніи съ Крамо льниковымъ" , этой „сказкѣ-элегіи", изображающей нравственное состояніе самого Салтыкова послѣ закрытія Отечеств енныхъ Записокъ, герой печальнаго приключенія характеризуется такъ: „Крамольниковъ былъ коренной пошехонскій литераторъ, у котораго не было никакой иной привязанности, кромѣ читателя, никакой иной радости, кромѣ общенія съ читателемъ... Въ этой привязанности къ отвлеченной личности было что-то исключительное, до болѣзненностп страстное. Цѣлые десятки лѣтъ она одна питала его и съ каждымъ годомъ дѣлалась все больше и больше настоятельною. Наконецъ, пришла старость, и всѣ блага жизни, кромѣ одного, высшаго и существеннѣйшаго, окончательно сдѣлались для него безразличными и ненужными... Все разнообразіе жизни представляется фиктивнымъ; весь интересъ ея сосредоточивается въ одной свѣтящеіі точкѣ". Такая снеціализація жизни, такое сведеніе всего ея пестраго шума къ одной, хотя бы и дѣйствительно свѣтящей точкѣ грозили бы очень печальными слѣдствіями, если бы дѣло шло о комъ-нибудь другомъ. а не о Салтыковѣ. Какъ бы ни было велико значеніе литературы, по она есть только одна изъ функцій жизни, и если она заслоняетъ собою то цѣлое, которому призвана служить, то это противоестественно, —дотакой степени противоестественно, что, въ концѣ концовъ, даже просто невозможно^ Знаменитая формулы „наука для науки" ш „искусство для искусства" были порожденіемъ этого стремленія заслониться отъ жизни щитами самодовлѣющихъ спеціальныхъ функцій. Формулы эти очень торжественно провозглашались, очень яростно защищались,, но практически едва ли когда-нибудь осуществлялись въ сколько - нибудь широкихъ размѣрахъ. Гордо священнодѣйствуя у своихъ алтарей, служители чистаго искусства, и чистой науки находятся во власти недоразумѣнія, которое отчасти даже забавно: они возсылаютъ свои фиміамы куда-то ужасновысоко, къ небесамъ небесъ, а вѣтромъ эти фиміамы отбиваетъ все-таки на землю, и вдыхаетъ ихъ всякій, кто можетъ оплатить продукты чистой науки и чистаго искусства и воспользоваться ими либо просто для развлеченія, либо для своихъ практическихъ цѣлей. А вѣдь цѣли эти не всегда возвышенны; руки у этихъ развлекающихся и пользующихся не всегда чисты: бываютъ въ грязи, бываютъ и въ крови,.. Такимъобразомъ, при всемъ величественномъ презрѣніи къ нашей бѣдной землѣ, къ нашимъ маленькимъ земнымъ дѣламъ, служители чистой мысли и чистаго воображенія все-таки не выбиваются изъ круга земныхъ дѣлъ и отношеній. Да иначе и быть не можетъ: „всякъ земнородный" въ концѣ концовъ непремѣнно на землѣ останется, къ какимъ бы ухищреніямъ ни прибѣгалъ и какъ бы ни старался перепрыгнуть черезъ свою земнородную природу, —такой ужъ ему предѣлъ положенъ. Разница только въ томъ, что можно сознательно оставаться на землѣ г стараясь о доведеніи земныхъ дѣлъ до возможнаго для нихъ совершенства, а можно вырвать изъ жизни одинъ маленькій клочокъ, одну „свѣтящую точку" и, сотворивъ себѣ изъ нея кумира, отмести остальное,, какъ презрѣнія достойное, но въ то же время безсознательно послужить худшему изъ этого остального. Великое личное счастіе Салтыкова и великое ' счастіе русской литературы состояла въ томъ, что рядомъ со стихійнымъ, почти инстинктивнымъ тяготѣніемъ къ литературѣ, какъ профессіи, въ немъ жило сознаніе огромнаго значенія литературы, а слѣдовательно и лежащей на ней отвѣтственности. Онъ часто говорилъ о счастіи, которое ему давала литературная дѣятельность, несмотря на терніи, попадавшіяся на его пути. Ли-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4