5 ЖЕСТОВІЙ ТАЛАНТЪ. 6 Второй и третій томы полнаго собранія сочиненій Достоевскаго представляютъ для этого прекрасный поводъ. Здѣсь собраны неболыпіе повѣсти и разсказы, изъ коихъ нѣкоторые большинство читателей едва ли даже помнятъ, но которые, однако, для характеристики Достоевскаго представляютъ -огромный интересъ. Во второй томъ вошли: „Бѣдные люди", „Двойникъ", „Господинъ Прохарчинъ", „Романъ въ девяти письзіахъ", „Хозяйка", „Слабое сердце", „Чужая жена и мужъ подъ кроватью", „Честный воръ", „Елка и свадьба", „Бѣлыя ночи". Неточка Незванова", „Маленькій герой"; въ третій томъ: „Дядюшкинъ сонъ", „Село Степанчиково и его обитатели", „Скверный анекдота", „Зимнія замѣтки о лѣтнихъ впечатлѣніяхъ", „Записки изъ подполья" „Ерокодилъ или необыкновенное событіе въ пассажѣ", „йгрокъ". Все это вещи весьма различной художественной цѣнности и весьма различной извѣстности. Кто не знаетъ „Бѣдныхъ людей"? Ну, а, напримѣръ, разсказъ „Чужая жена и мужъ подъ кроватью" едва ли многіе читали. И по всей справедливости не читали: разсказъ плохъ. Но для нашей цѣли этотъ ничтожный разсказъ можетъ оказаться очень полезнымъ и важнымъ. Въ этихъ мелочахъДостоевскій остается все-таки Достоевскимъ со всѣми особенными силами и слабостями своего таланта и своего мышленія. Въ нихъ, въ этихъ старыхъ мелочахъ можно найти задатки всѣхъ послѣдующихъ образовъ, картинъ, идей, художественныхъ и логическихъ пріемовъ Достоевскаго. И было бы въ высшей степени интересно совершить эту операцію вподнѣ, отъ начала до конца; то-есть прослѣдить всю, такъ сказать, литературную эмбріологію Достоевскаго. Но этой задачи мы на себя не беремъ и посмотримъ только на тѣ черты повѣстей и разсказовъ, вошедшихъ во второй и третій томы, которые оправдываютъ заглавіе предлагаемой статьи: жестокій талантъ. Прежде всего надо замѣтить, что жестокость и мучительство всегда занимали Достоевскаго и именно со стороны ихъ привлекательности, со стороны какъ бы заключающагося въ мучительствѣ сладострастія. По этой части въ его мелкихъ повѣстяхъ и разсказахъ разсыпано множество иногда чрезвычайно тонкихъ замѣчаній. Примѣры ихъ приведены у насъ въ эпиграфѣ. Простая выписка ихъ могла бы наполнить цѣлыя страницы; особенно если заимствовать ихъ не изъ старыхъ только мелочей Достоевскаго, а изъ его позднѣйшихъ вещей, когда въ его творческой фантазіи мелькалъ образъ Ставрогина („Бѣсы"), который „увѣрялъ, что не знаетъ различія въ красотѣ между какою-нибудь сладострастною звѣрскою штукой и какимъ угодно подвигомъ, хотя бы жертвою жизни для человѣчества, что онъ нашелъ въ обоихъ полюсахъ совпадете красоты, одинаковость наслажденія". Впрочемъ, и ниже, вовсе не касаясь послѣднихъ и крупныхъ произведеній Достоевскаго, мы увидимъ великолѣпные образчики того пониманія и того интереса, которые онъ вкладывалъ въ свои изображенія мучительскихъ поступковъ, и жестокихъ чувствъ. Конечно, художникъ на то и художникъ, чтобы интересоваться и понимать: ему „звѣздная книга ясна", съ нимъ „говоритъ морская волна". И хотя въ звѣздной книгѣ едва ли что-нибудь написано о жестокости, мучительствѣ, злости, да и морская волна о нихъ не говоритъ; но разъ эти вещи существуютъ и играютъ важную роль въ человѣческой жизни, художникъ долженъ интересоваться ими и понимать ихъ. Долженъ —это, впрочемъ, немножко сильно сказано. Платонъ изгналъ изъ своей идеальной республики поэта, „особенно искуснаго въ подражаніи и способнаго принимать множество различныхъ формъ". Платонъ понималъ величіе такого художника и предлагалъ украсить его вѣнками и облить благовоніями, но, вопреки прославленной многосторонности античпаго духа, все-таки выпроваживалъ его изъ республики, на основаніи „несовмѣстности нѣсколькихъ занятій въ одномълицѣ". Мы, конечно, не потребуемъ такой узкости и спеціализаціи поэтическаго творчества. Напротивъ, чѣмъ шире художникъ, чѣмъ больше струнъ души человѣческой онъ затрогиваетъ, тѣмъ онъ намъ дороже. Но нельзя же требовать, чтобы поэтъ съ одинаковою силою и правдою изобразплъ ощущешя волка, пожирающаго овцу, и овцы, пожираемой волкомъ. Которое нибудь изъ этихъ двухъ положеній ему ближе, интереснѣе для него, что и должно отозваться на его работѣ. Мнѣ попался очень удобный, по наглядности, примѣръ, и я думаю, что никто въ русской литературѣ не анализировалъ ощущеній волка, пожирающаго овцу, съ такою тщательностью, глубиною, съ такою, можно сказать, любовью, какъ Достоевскій, если только можно въ самомъ дѣлѣ говорить о любовномъ отношеніи къ волчьимъ чувствами И его очень мало занимали элементарные, грубые сорты волчьихъ чувствъ, простой голодъ напримѣръ. Нѣтъ, онъ рылся въ самой глубокой глубинѣ волчьей души, разъискивая тамъвещи тонкія,сложныя —не простое удовлетвореніе аппетита, а именно сладострастіе злобы и жестокости. Эта сиеціальность Достоевскаго слишкомъ бросается въ глаза, чтобы ея не замѣтить. Несмотря, однако, на то, что Достоевскій далъ въ сферѣ этой своей спеціальности много крупныхъ 1*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4