129 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 130 то идола, и стукали лбомъ передъ этимъ идоломъ. Для умовъ лѣнивыхъ и узкихъ это, конечно, легче, чѣмъ критически разбираться въ сложныхъ явленіяхъ жизни. Отъ такого идолопоклонства Усненскій былъ гарантиротзанъ, помимо всего прочаго, уже самою жизненностью своей работы: слишкомъ тяжелы и болѣзненны были многія вынесенныя имъ изъ деревни впечатлѣнія, и слишкомъ смѣлъ и нравдивъ былъ онъ самъ, чтобы сотворить себѣ кумира. Давая злую отповѣдь тѣмъ, кто жаловался, что въ литературѣ отъ мужика проходу не стало, онъ искалъ и находилъ въ народѣ и драгоцѣнное зерно, и негодную шелуху. Этого мало. Само по себѣ идолопоклонство просто глупо, но у насъ оно одно время вступило въ союзъ съ элементами, прямо нравственно безобразными. Между прочимъ, нодъ нокровомъ толковъ о народѣ происходила самая гнусная, самая возмутительная травля на интеллигенцію, а вмѣстѣ съ нею и на просвѣщеніе вообще. Точно стая собакъ накинулась на этого лежачаго, и были тутъ представители, кажется, всѣхъ возможныхъ породъ, такъ что странно даже было ихъ видѣть соединенными въ одну стаю. Дѣло шло не объ наличномъ составѣ нашей интеллигенціи, не объ уличеніи ея въ такихъ-то и такихъ-то недостаткахъ и слабостяхъ, каковое уличеніе естественно предполагало бы призывъ къ иной, лучшей дѣятельности. Нѣтъ, предполагалось просто упраздненіе интеллигенціи, якобы для того, чтобы очистить мѣсто мужику, земледѣльцу. Это не мѣшало, конечно, господамъ упразднителямъ продолжать издавать газеты, писать статьи и книги, вообще дѣлать то самое дѣло, упраздненіе котораго оказывалось столь необходимымъ, и это придавало нѣсколько комическій характеръ позорной травлѣ. Какъ-разъ около этого времени Успенскій, при всемъ своемъ увлеченіи идеалами земледѣльческаго труда, отводилъ, какъ мы видѣли, интеллигенціи высокую миссію, такую высокую, что выше, пожалуй что, и не выдумаешь. Значить, не въ одномъ земледѣльческомъ трудѣ спасеніе. Есть и еще какіе-то виды дѣятельности, нужные, полезные, цѣнные и, быть можетъ, столь же способные установить или возстановить душевное равновѣсіе. Въ одномъ провинціальномъ изданіи извѣстный путешественникъ Потанинъ сообщилъ, что въ нѣкоторыхъ деревняхъ Вятской губерніи принято за правило въ тѣхъ семьяхъ, гдѣ не родилось мальчиковъ, а однѣ дѣвочки, нѣкоторыхъ изъ этихъ дѣвочекъ прямо посвящать съ ранняго дѣтства мужскому труду, причемъ даже имена такимъ женщинамъ-мужчинамъ даются мужН. К. МИХАЙЛОВОКШ, Т. V. скія: Елизавета превращается въ Елисейку. Это свѣдѣніе привлекло къ себѣ вниманіе Усненскаго. „Елисейки —это удивительно красивыя существа", говорить онъ (въ „Мечтаніяхъ"). „Елисейка—ни мужчина, ни женщина и въ тоже время женщина и мужчина вмѣстѣ, въ одномъ лицѣ —это зерно чегото вполнѣ совершеннаго". Совершенство, точнѣе зерно совершенства состоитъ въ томъ, что въ Елисейкахъ нѣтъ или предположительно не должно быть утрированнаго развитая „женственности" и „мужественности", какое мы видимъ обыкновенно вокругъ себя, а спеціально женскія и спеціально мужскія черты гармонически сливаются въ нихъ въ одно цѣлое, уравновѣшивая другъ друга. Принимая въ соображеніе нѣкоторые общіе взгляды Усненскаго, можно бы было думать, что эта гармонія мужскихъ и женскихъ качествъ окажется исключительно принадлежностью крестьянскаго, земледѣльческаго быта. Однако это не такъ. Въ „Разговорахъ съ пріятелями" идетъ, между прочимъ, рѣчь объ одной картинѣ. На ней изображена дѣвушка въ очень простомъ платьѣ, въ пледѣ, въ мужской шапочкѣ, съ подстриженными волосами; она идетъ по улицѣ; только и всего. Но, по словамъ разсказчика, въ ней необыкновенно привлекательны „чисто женскія, дѣвичьи черты лица, проникнутыя на картинѣ, если можно такъ выразиться, присутствіемъ юношеской, свѣтлой мысли... Главное, что особенно свѣтло ложится на душу, это то, что прибавившаяся къ обыкновенному женскому типу—не знаю какъ сказать —мужская черта, черта свѣтлой мысли вообще (результатъ всей этой бѣготни съ книжками и т. д.) не приклеенная, а органическая... Это-то изящнѣйшее, не выдуманное, и притомъ реальнѣйшее слитіе дѣвичьихъиюношескихъ чертъ въ одномъ лицѣ, въ одной фигурѣ, осѣненной не женской и не мужской, а „человѣческой" мыслью, сразу освѣщало, осмысливало и шапочку, и пледъ, и книжку, и превращало въ новый, народившійся, небывалый и свѣтлый типъ". Въ очеркѣ „Выпрямила!" читатель найдетъ восторженныя страницы, посвященныя статуѣ Венеры Милосской. Въ свое время многіе были удивлены этими восторгами. И въ самомъ дѣлѣ, на первый взглядъ они, казалось бы, совсѣмъ не идутъ къ Успенскому, такъ аскетически холодно относящемуся къ „искусству", къ художественности, ко всякой красотѣ. Успенскій, столь сердито при случаѣ настаивающій на водвореніи мужика въ литературѣ, обыкновеннѣйшаго сѣраго мужика, и вдругъ —Венера Милосскаяі Однако Успенскій остается и здѣсь все тѣмъ же Успенскимъ и ни на 5
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4