121 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 122 честивыи Дахакъ. Самъ Ариманъ поступилъ къ нему на службу въ видѣ повара. Поваръ этотъ сталъ постепенно пріучать Дахака къ мясной пищѣ. До тѣхъ поръ люди питались только растительной пищей, а тутъ стали ѣсть сначала яйца, потомъ птицъ, потомъ говядину. Дахакъ былъ очень доволенъ гастрономическими нововведеніями, но когда однажды поваръ Ариманъ поцѣловалъ царя въ оба плеча, то изъ тѣхъ мѣстъ, куда пришлись поцѣлуи, выросли двѣ змѣи, а поваръ исчезъ. Змѣй отрѣзали, но онѣ опять выросли, и опять, и опять. Тогда поваръ вновь появился, но уже въ видѣ врача, и посовѣтовалъ кормить змѣй человѣческимъ мозгомъ. И т. д. Исторія кончается благополучно — низверженіемъ Дахака и торжествомъ добра. Я не знаю, родственно ли это сказаніе съ легендой объ антихристѣ, приводимой Успенскимъ, фактически. Но они родственны по содержанію; и не только потому, что тамъ и тутъ воинствующее злое начало — антихристъ и Ариманъ—принимаетъ обличье повара, а и потому, что тамъ и тутъ поваръ является источникомъ удовольствія, наслажденія, которое оказывается однако пагубнымъ. Но въ иранскомъ сказаніи двусмысленный характеръ благодѣяній злого начала раскрывается яснѣе. Дѣло не въ благодѣяніяхъ вообще, а спеціально въ предоставленіи новыхъ наслажденій, дотолѣ народу неизвѣстныхъ, причемъ, можетъ быть, имѣетъ значеніе и то, что наслажденія эти низшаго порядка—гастрономическія. Иранское сказаніе видитъ торжество зла не въ томъ, что „будетъ необыкновенно легко, исполнятся всѣ желанія, снимутся всѣ тяготы", а въ томъ, что водворится роскошь, люди захотятъ лишняго, того, что прежде . было имъ даже неизвѣстно. Это гораздо проще и понятнѣе, но, можетъ быть, та же мысль лежитъ и въ основаніи легенды объ антихристѣ, только замаскированная. Если бы это послѣднее могло быть доказано, то стало бы вмѣстѣ съ тѣмъ понятно, что постоянно звучащей въ Усненскомъ аскетической струнѣ симпатична легенда объ антихристѣ; въ ней вѣдь та же струна звучитъ. Но, какъ уже было замѣчено выше, близкій сердцу Успенскаго аскетизмъ отличается дѣятельнымъ характеромъ. Онъ самъ слишкомъ внечатлителенъ и дѣятеленъ, чтобы другимъ рекомендовать и себѣ позволить спокойное созерцаніе, хотя бы возможность его и была достигнута отрѣшеніемъ отъ всего „лишняго" и отъ всякаго грѣха, съ этимъ „лишнимъ" связаннаго. А это обстоятельство вноситъ въ аскетическую программу такую огромную поправку, что въ извѣстномъ смыслѣ она даже перестаетъ быть аскетическою. Въ очеркѣ „Перестала!" Михайло говорить, что „намъ свою мужицкую силу нельзя по вѣтру распускать, намъ нужна запряжка, чтобы дохнуть некогда было. Это Михайло говорить умудренный горькимъ опытомъ и получивъ „просіяніе своего ума" отъ калашницы Артамоновны, которая вновь наладила его разбитую было семейную жизнь. Артамоновна вотъ какъ допекала Михайлу и его жену: „Глупый ты, безбожный и безразсудный балбесъ! До чего ты довелъ свою жену и до чего самъ себя произвелъ? Не дуракъ ли ты: хотѣлъ прожить съ женой весь вѣкъ за самоваромъ; думалъ ты, дуракъ, что будетъ она тебѣ благодарна, ежели ей только чай съ сахарош пить, а никакого безпокойства не имѣть? Куда-жъ она силу-то свою дѣнетъ, подумалъ ли ты? Вѣдь у ней, у жены-то твоей, на четырехъ бабъ силыто хватить, а ты думаешь чаемъ ее отпоить?.. И этакую-то золотую бабу ты, балбесъ, думалъ на всю жизнь оставить безъ затрудненія? Почему же ты не дѣлаешь ей въ жизни затрудненія? Вѣдь она всею хочетъ, понимаешь ли ты? Ей всего нужно. А ты самоваромъ хочешь отбояриться? Жена Михайлы тоже получаетъ отъ Артамоновны наставленіе: „А ты-то, балалайка безструнная, что думала? Ты бы хоть мужу на портянки холста наткала, такъ и то бы тебѣ потруднѣй было, повесемьй. Ахъ, вы глупые, безсовѣстные! Задумали безъ крестьянскаго хомута вѣкъ вѣковать!" Итакъ, между словами „потруднѣй" и „повеселѣй", выражающими, новидимому, такія рѣзко отличныя понятія, можетъ быть поставленъ знакъ равенства. Итакъ, на человѣка должно быть навалено столько работы, чтобы ему „дохнуть некогда" было. Тогда и только тогда настанетъ мирь въ его душѣ, но не на почвѣ отреченія отъ радостей жизни; напротивъ, тутъ-то и достигнется настоящая радость, и чело вѣкъ, который „всего хочетъ", которому „все нужно", „все" и получить. Михайло и его жена въ очеркѣ „Перестала!" не исключительныя какія-нибудь явленія. Совершенно какъ у Михайлы, у Ивана Босыхъ во „Власти земли" разстройство матеріальное, разстройство семейной жизни и всякое другое пошло „отъ легкой жизни". Такъ и народь понимаетъ дѣло, какъ видно изъ легенды объ антихристѣ. Нуженъ трудъ, ужасно много труда, такъ, чтобъ „дохнуть некогда" было, по выраженію Михайлы. Какъ-разь подь этимъ заглавіемь „Дохнуть некогда" у Успенскаго есть превосходный очеркъ, одно изъ лучшихъ его произведеній по яркости фантазіи, по богатству юмора, по ясности мысли, по рѣдкой для него художественной законченности. Мнѣ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4