117 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 118 Повидимому, это не только мрачная, но и очень большая сила; но всей этой силы только на то и хватило, чтобы загубить сына, что вовсе не трудно было. Въ сущности, какая же это сила? Это что-то злое, мимолетно торжествующее, но ничтожное до смѣшного, и завтра же, можетъ быть, отъ него не останется ни праху, ни памяти. Поэтому сына этого смѣпшого и ничтожнаго злодѣя Усненскій не счелъ нужнымъ даже показать намъ, а между тѣмъ драматическое положеніе этого сына коренится, конечно, не въ уязвленной совѣсти, а въ оскорбленной чести, которая такимъ образомъ и остается за кулисами. Сверхъ того къ анализу именно больной совѣсти, даже въ ущербъ всему прочему, Успенскаго влечетъ родственность его художественнаго аскетизма съ аскетизмомъ житейскимъ. Самъ онъ суживаетъ свои права, какъ художника, до нослѣдней возможной степени и отказывается отъ всякой роскоши красокъ, линій, образовъ. Поэтому и въ жизни ему симпатичнѣе иди но крайнеймѣрѣ интереснѣе то возстановленіе душевнаго равновѣсія, которое достигается со стороны совѣсти, то-есть при помощи лишепій и отказа отъ всего яркаго и цвѣтного. Какъ бы то ни было, но это большой пробѣлъ въ дѣятельности Успенскаго. Мы еще встрѣтимся съ этимъ обстоятельствомъ ниже, а теперь, возвращаясь къ прерванному разговору о покаявшемся Петрѣ ВасильегіичѢ („Хочешь не хочешь"), я замѣчу слѣдующее. Аскетизмъ Петра Васильевича, на которомъ отдыхаетъ наконецъ глазъ художника, оскорбленный зрѣлищемъ неуравновѣшенности, отнюдь не имѣетъ созерцательнаго характера. Это не тотъ аскетъ, который залѣзаетъ на столбъ иди удаляется въ лѣса и болота и тамъ, никого не видя, только сокрушается о своихъ грѣхахъ. Онъ— аскетъ дѣятельный, постановившій себѣ задачей служить ближнему дѣломъ: онъ лѣчитъ больныхъ и учитъ ребятъ. Это важно замѣтить для дальнѣйшаго. Какъ бы ни было успокоительно для глаза, ищущаго гармоніи, зрѣлище того душѳвнаго равновѣсія, котораго достигъПетръВасильевичъ, но это во всякомъ случаѣ исключительноеявленіе. Это, пожалуй, тоже своего рода „новый человѣкъ". Правда, указанъ иназванъ путь, которымъ онъ добрался до своего пьедестала —путь страданія. А все-таки Петръ Васильевичъ на ньедесталѣ стоитъ, на возвышеніи, недоступномъ большинству. Глазъ, оскорбляемый неуравновѣшенностью, можетъ на немъ только временно отдохнуть и затѣмъ по необходимости долженъ перейти къ явленіямъ болѣе обыденнымъ, и опять оскорбляться, и опять искать гармоніи. Успенскій отправился съ своими поисками въ деревню. Это какъ-разъ совпало съ усиленными литературными толками о народѣ, въ которыхъ Успенскій занялъ совершенно оригинальную позицію. Онъ ушелъ въ деревню все съ той же нресдѣдующей его мечтой найти отдыхъ глазу, оскорбленному неурядицей, безтолковостью и нротиворѣчивостыо явленій жизни. При этомъ была очевидно и надежда, что тамъ, въ деревнѣ, гдѣ жизнь сравнительно не сложна, гдѣ поярковая шляпа, вымазанная коровьимъ составомъ, до которой едва дострадался ПетръВасильевичъ, есть вещь вполнѣ обыкновенная; что тамъ легче найти равновѣсіе между нравственными понятіями и фактическимъ строемъ жизни, между потребностями и способами ихъ удовлетворенія, между словомъ и дѣломъ. Разное, однако, ожидало его тамъ, и онъ съ свойственною ему нервною торопливостью и искренностью предавалъ тисненіею все, что онъ видѣлъ, думалъ, чувствовала Тутъ были и разочарованія, и радости. Не разъ сбѣгалъ онъ изъ деревни то въ Европу, чтобы его тамъ „выпрямила" Венера Милосская, то въ ту же Европу, чтобы посмотрѣть какъ живутълюди, хорошо ли, худо ли, но вполнѣ сознательною жизнью, то къ далекимъ кавказскимъ сектантамъ, то къ измученнымъ русскою болѣзнью совѣсти добровольцамъ въ Сербію, но все-таки возвращался все въ ту же деревню, и опять искалъ тамъ, и мучился, и радовался. Такъ какъ одно время литературные толки о народѣ вызвали -было въ обществѣ нѣкоторое движеніе въ направленіи къ деревнѣ, то Успенскій и эти попытки сбдиженіясъ народомъ ввелъ въ кругъ своихъ наблюденій и размышленій. Люди искренней мысли всегда высоко цѣнили деревенскія впечатлѣнія Успенскаго, ибо они, по своей необыкновенной правдивости, всегда заслуживали по крайней мѣрѣ быть принятыми къ свѣдѣнію при обсужденіи живого дѣла. Но ко всякому живому дѣлу пристраиваются разные узколобые доктринеры и кляузники, стремящіеся омертвить его и тѣмъ низвести до своего уровня. Такимъ не могла нравиться дѣятельность Успенскаго, слишкомъ для нихъ живая и смѣдая. Они рѣшительно терялись—какой собственно ярлыкъ на него навѣсить, аярлыковъ собственнаго изобрѣтенія у нихъ было много: не то „народникъ", не то только „народолюбецъ", не то еще какойто, идаже „презрительно ивысокомѣрно относится къ народу". Это не было скромное и естественное „недоумѣніе нулей къ какой пристатьимъ единицѣ". Нѣтъ, нули, круглые нули комически негодовали, что къ нимъ не пристаютъдѣйствительныя величины. Успенскій оставался конечно все тѣмъ же Успенскимъ и шелъ своей мучительно трудной
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4