СОЧИНЕНІЯ МИХАИЛОВСЕАГО. 116 Мысль и чувство, безжалостно и неподкупно сверлящія душу, принимаютъ для него почти исключительно форму совѣсти, то- есть сознанія виновности и жажды соотвѣтственнаго искупленія и покаянія. Но совѣсть—не единственная сила, способная сверлить душу. Человѣкъ, охваченный угрызеніями совѣсти, стремится наложить на себя эпитеміи и всячески урѣзать свой жизненный бюджетъ. Для себя ему ничего не нужно, Напротивъ, заморить грызущаго его червяка онъ только и можетъ лишеніями, и потому онъ не только готовъ принять всякія оскорбленія даже до мученическаго вѣнца, а самъ ищетъ ихъ. БрепяТствія для этой работы совѣсти могутъ найтись только въ самомъ субъектѣ, въ его „свиномъ элементѣ", если таковой сохранится, а внѣшная обстановка съ такимъ человѣкомъ ничего не можетъ сдѣлать: для него лично, пожалуй даже— чѣмъ хуже, тѣмъ лучше. Взять хоть бы того же Петра Васильевича: чѣмъ больше холода и голода на него обрушивается, чѣмъ униженнѣе его ноложеніе, тѣмъ онъ свѣтлѣе душой. Но въ такомъ чистомъ видѣ работа совѣсти встрѣчается рѣдко, хотя бываютъ цѣлыя историческія эпохи, ею окрашенныя. Обыкновенно же коррективомъ его является работа чести, которая столь же способна нарушать гармонію „свиного элемента", только съ другого конца, и точно такъ же можетъ стать мотивомъ глубочайшей драмы. Работа совѣсти и работа чести отнюдь не исключаютъ другъ друга. Между ними возможно практическое соглашеніе, онѣ могутъ уживаться рядомъ, пополняя одна другую. Но онѣ все-таки типически различны. Совѣсть требуетъ сокращенія бюджета личной жизни и потому въ крайнемъ своемъ развитіи успокоивается лишеніями, оскорбленіями, мученіями; честь, напротивъ, требуетъ расширенія личной жизни и потому не мирится съ оскорбленіями и бичеваніями. Совѣсть, какъ опредѣляющій моментъ драмы, убиваетъ ея носителя, если онъ не въ силахъ принизить, урѣзать себя до извѣстнаго предѣла; честь, напротивъ, убиваетъ героя драмы, ,если униженія и лишенія переходятъ за извѣстные предѣлы. Человѣкъ уязвленной совѣсти говоритъ: я виноватъ, я хуже всѣхъ, я недостоинъ; человѣкъ возмущенной чести говоритъ: передо мной виноваты, я не хуже другихъ, я достоинъ. Работѣ совѣсти соотвѣтствуютъ обязанности, работѣ чести—права. Повторяю, исключительные люди совѣсти, какъ и исключительные люди чести составляютъ большую рѣдкость, обыкновенно мы видимъ смѣшеніе этихъ двухъ началъ въ той или другой пропорціи. Но въ данную минуту герой драмы можетъ находиться подъ исключите льнымъ вліяніемъ того или другого элемента. Иясно, что болѣзнь чести имѣетъ полное право стоять рядомъ съ болѣзнью совѣсти. Ясно, что драма оскорбленной чести можетъ быть столь же сложна, глубока и поучительна, какъ и драма уязвленной совѣсти. Успенскій, сосредоточивъ свое вниманіе на драмѣ совѣсти, почти совсѣмъ въ сторонѣ оставляетъ драму чести. Говорю —почти совсѣмъ, потому что нѣкоторые намеки въ этомъ направленіи у него есть. Самый крупный изъ нихъ—фигура Михаила Ивановича въ „Разореньи". Ѣдетъ Михаилъ Ивановичъ въ Петербургъ, полный самыхъ радужныхъ надеждъ, что, добравшись тамъ до сильныхъ людей, онъ имъ разскажетъ, какъ обижаютъ и притѣсняютъ простого человѣка, который однако не хуже другихъ. На желѣзной дорогѣ онъ пріятно пораженъ въ своемъ настороженномъ чувствѣ чести тѣми „вы", „пожалуйте", „сдѣлайте одолженіе", съ которыми къ нему обращаются. Вмѣстѣ съ случайнымъ дорожнымъ знакомцемъ, пьяненькимъ мужикомъ, они дѣлаютъ разные опыты для удостовѣренія, что они не хуже другихъ. Все удается: съ ними неизмѣнно вѣжливы, желѣзнодорожныя правила примѣняются къ нимъ совершенно въ той же мѣрѣ, какъ и къ пассажирамъ „изъ господъ". Но вотъ на одной изъ станцій Михаилъ Ивановичъ, обнявшись съ мужикомъ, подходитъ къ буфету съ намѣреніемъ выпить и закусить, подобно прочимъ. — Бутенброту! —грозно восклицаетъ мужикъ, вламываясь въ толпу у буфета, но увидавъ господъ, пугается, снимаетъшапку и бурчитъ: — Дозвольте бутенброду, васкбродіе!.. Михаилъ Ивановичъ обиженъ такимъ поведеніемъ мужика, и тотъ самъ чувствуетъ свою вину. Это пустяки, конечно, но солнце отражается и въ малой каплѣ водъ. „Новая мысль" преломилась въ головахъ Михаила Ивановича и его спутника въ формѣ чести, но они не приладились къ ней, не привели въ равновѣсіе свое прежнее содержаніе и новую мысль. Отсюда это нелѣпое „грозное" восклицаніе мужика и быстро слѣдующая за нимъ трусость. Этотъ мотивъ не разработанъ въ сочиненіяхъ Успенскаго, частью, можетъ быть, по внѣшнимъ условіямъ, но частью и по самымъсвойствамъ его таланта и его умонастроенія. Онъ часто рисуетъ разныхъ насильниковъ, обидчиковъ, тирановъ, но комическія черты въ этихъ рисункахъ расположены такъ, что весь этотъ людъ хотя и много зла дѣлающій, оказывается пустопорожнимъ и ничтожнымъ. Таковъ, напримѣръ, Павелъ Ивановичъ Печкинъ. Такова въ разсказѣ „Захотѣлъ быть умнѣй отца" мрачная фигура злодѣя-отца. М
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4