109 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 110 отмѣчаетъ ее, не удѣляя ей ни малѣйшаго состраданія: туда, дескать, этому чучелѣ и дорога. Молодой авторъ, очевидно, до извѣстной степени раздѣлялъ еще не остывшія во время писанія „Разоренья" веселыя ожиданія и розовыя надежды русскаго общества. Оглядываясь теперь на это странное время, можно удивляться той необузданности надеждъ, тому розовому довѣрію къ будущему, которымъ мы были тогда переполнены. Казалось, историческая дорога лежала передъ нами такою ровною, гладкою скатертью, что только посвистывай да вожжами потрогивай. Въ ненавистномъ прошломъ не было, кажется, уголка, не онлевапнаго съ полнѣйшею и безноворотною искренностью. Все весельемъ, надеждой дышало. И каждый встрѣчный на улицѣ подходилъ къ вамъ и говорилъ: Я пришегь къ тебѣ съ привѣтомъ, Разсказать, что солнце встаю, Что оно горячимъ свѣтошъ По листамъ затрепетало... Какъ видно изъ всего „Разоренья" и въ особенности изъ главной его фигуры—Михаила Ивановича, Успенскій отнюдь не былъ охваченъ такимъ оптимизмомъ; но все-таки по крайней мѣрѣ путь къ свѣтлому будущему казался настолько яснымъ, что рѣшительно не стоило придавать серьезное значеніе какимъ-нибудь ничтожнымъ мукамъ ничтожнаго Печкина, не Сумѣвшаго придти въ равповѣсіе съ „новой мыслью". Чортъ съ нимъ! Позже, въ началѣ семидесятыхъ годовъ, Успенскому пришлось иначе отнестись къ жертвамъ нарушеннаго равновѣсія; пришлось написать вышеприведенныя строки о дболѣзни сердпа". Оказалось, что душевное равновѣсіе не такъ-то легко достигается въ житейскомъ морѣ, взбаломученномъ новою мыслью, и что безпомощно мятутся не одни дряни вродѣ Павла Ивановича Печкина. Въ этомъ удостовѣряетъ вся группа очерковъ и разсказовъ, соединенныхъ нодъ общимъ заглавіемъ „Новыя времена, новыя заботы". Мы все еще въ провинціальномъ городѣ, гдѣ имѣютъ мѣсто и „Нравы Растеряевой улицы", и „Разоренье", и другіе мелкіе разсказы перваго періода, а не въ деревнѣ, куда насъ поведетъ Успенскій потомъ. Но въ этомъ городѣ нашего автора занимаютъ уже не вообще нравы и люди, а спеціальная черта болѣзни совѣсти. Его норажаетъ прежде всего общая физіономія современнаго губернскаго города „нѣчто неуклюжее, разношерстное, какая-то куча, свалка явленій, не имѣющихъ другъ съ другомъ никакой связи и, несмотря на это, дѣлающихъ безплодныя усилія ужиться вмѣстѣ". Прежде „гармонія была во всемъ полная. Тряпье, дикость, невѣжество, хрюканье и проч.—все это было пригнано и прилажено все къ тому же невѣжеству, тряпью, хрюканью и дикости и стало-быть не могло не только поражать вашъ глазъ, но даже ни на волосъ не обижало его. Теперь не то. Гармонія нодлиннаго тряпья нарушена пришествіемъ рѣшительно несовмѣстныхъ съ нимъ явленій. Изъ цревосходнаго вагона желѣзной дороги пассажиръ вылѣзаетъ прямо въ лужу грязи, грязи непроходимой, изъ которой никто не придетъ васъ вынуть, потому что машина прошла въ такомъ мѣстѣ, гдѣ отъ роду не было ни народу, нидорогъ". И т. д. Я не стану выписывать дальнѣйшія подробности и обращаю вниманіе читателя только на то, что глазъ художника „обиженъ" зрѣлищемъ нарушенной гармоніи, ему „досадна" эта „путаница", хотя онъ знаетъ, что гармонія невѣжества, тряпья и дикости слагается все-таки изъ дикости, тряпья и невѣжества, а слѣдовательно вовсе непривлекательна и нежелательна. Это нечаянно сорвавшееся съ пера слово „глазъ обиженъ" очень замѣчательно. Успенскій оскорбленъ отсутствіемъ гармоніи въ физіономіи губернскаго города. Тѣмъ паче оскорбленъ онъ внутреннею, душевною жизнью обитателей этого города, въ которой онъ главною чертою считаетъ „больную совѣсть", нарушенное новою мыслью равновѣсіе. Вотъ, напримѣръ, порожденный этой жизнью мѣщанинъ Б—въ (въ „Хочешь не хочешь"). Онъ несетъ „чушь" въ своемъ родѣ не хуже Павла Ивановича Печкина, но уже не „сердитую" и пустопорожнюю, а покаяннуюисодержательную. Онъвспоминаетъ о блистательности своего положенія, когда у него было ;г нанталоновъ однихъ лѣтнихъ шесть паръ отъ Корпуса" и когда ему предлагали мѣсто на Невскомъ у Пеструхина съ жалованьемъ въ семьдесятъ пять рублей. Но ему „тьфу!" на все это. „Мѣста, панталоны... Госноди, очисти живота отъ всего отъ этого". Его тянетъ куда-то въ высоту, о которой однако онъ ничего путнаго сказать не можетъ, и рѣшаетъ умереть, и дѣйствительно застрѣливается. Несмотря на смѣшныя подробности монолога Б—ва, вы видите здѣсь настоящую драму, состоящую въ томъ, что какія-то неизвѣстныя обстоятельства ввели въ слабую голову Б—ва массу новыхъ мыслей, не уживающихся съ прежнимъ ея содержимымъ. Онъ радъ бы рѣкой разлиться, весь міръ залить своимъ стономъ, и ничего изъ этихъ неимовѣрныхъ усилій не выходитъ: онъ все вертится около какихъ-то шести паръ лѣтнихъ панталонъ отъ Корпуса, которыя самъ глубоко презираетъ. Въ его мозгу копошится нѣчто без-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4