107 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАНЛОВСКАГО. 108; лившихся отъ злости зубовъ! И все это, рвущееся съ пути, разбѣшенное, немощное, все это рвется съ дороги только потому, что—это новая дорога, новая мысль, и злится только потому, что не можетъ и не хочетъ помириться съ новой мыслью. Словомъ, все это скопище терзается или радуется и смѣло идетъ впередъ потому только, что надо всѣмъ тяготѣетъ одна и та же болѣзнь сердца, боль вторгнувшейся въ это сердцеправды, убивающая и мучащая однихъ и наполняющая душу другихъ несокрушимой силой". Этими словами хорошо характеризуется то, что Успенскій считаетъцентральнымъ пунктомъ русскойжизни за посдѣднія десятилѣтія: „болѣзнь сердца", „болѣзнь мысли", „бцлѣзнь совѣсти". Но они же хорошо характеризуют и самого писателя—направленіе его мысли и страстность его отношенія къдѣлу. Болѣзнь сердца, болѣзнь мысли, болѣзнь совѣсти, это—нарушенноеравновѣсіе духа. Успенскій не скорбитъ объ этомъ нарушеніи, потому что вѣритъ въ величіе и правоту новой мысли, которая его произвела. Но онъ скорбитъо тѣхъ мятущихся душахъ, которыя являются жертвами рокового столкновенія стараго съ новымъ, скорбитъ именно о томъ, что они такъ много и болѣзненно мятутся, а мятутся они такъ потому, что душевное равновѣсіе въ нихъ нарушено. Надо бы имъ подняться на высоту новой мысли всѣмъ существомъсвоимъ, и тамъ, на этой высотѣ, достигнуть новаго равновѣсія. Но они этого не могутъ. Чтото тянетъ ихъ книзу, какъ многопудовая гиря. Ъе тогі ваівіі; 1е уіі1 —наслѣдіе добраго стараго времени не уступаетъ своего мѣста новой мысли. Лѣтописцемъилииллюстраторомъ этой мучительной неуравновѣшенпости и сталъ Успенскій. Однако не сразу. Въ его раннихъ произведеніяхъ еще отсутствуетъспеціальная „болѣзнь сердца", совѣсти. Но уже тамъ намѣчена та почва, на которой она выросла. Оглядываясь теперь назадъ, мы безъ труда увидимъ, что обособляло Глѣба Успенскаго среди той группы молодыхъ талантливыхъ беллетристовъ, которая разомъ объявилась въ шестидесятыхъ годахъ. Первоначально мы видимъ только общую всѣмъ имъ склонность къ изображенію людей и нравовъ низшихъ общественныхъ слоевъ, и Глѣбъ Успенскій выдѣляется лишь своею манерою слагать драму изъ комическихъ подробностей—манерою, только изрѣдка и слабо проявлявшеюся у Николая Успенскагои совершенно отсутствовавшею у Левитова, Слѣпцова, Рѣшетникова. Но уже въ „Разорепьи" Успенскій, сохраняя типическія черты всей группы, спеціализируетъ и содержаніе своихъ писаній. Съ этихъ поръ его занимаетъ почти исключительно столкновеніе „новой мысли" съдореформеннымъпорядкомъ. Дл® примѣра остановимся на одной фигурѣ изъ этогоперіода еголитературнойдѣятельности. Чиповникъ Павелъ Ивановичъ Печкинъ- (въ наблюденіяхъ „Михаила Ивановича"} ходилъ себѣ на службу, строчилъ разныя бумаги, бралъ взятки, вытягивался передъ совѣтникомъ и продѣлывалъ все это „съ. тѣмъже спокойствіемъ, съ какимълюди убѣждаются, что солнцесвѣтитъ, что подъ ногамиземля, а надъголовой небо; объ этомъ даже и не думаютъ. ПавелъИвановичъ дѣлалъ все это исправно и жилъ поэтому весьма счастливо до тѣхъ поръ, пока время не пошатнуло этого міросозерцанія. Съ нѣкоторнхъ поръ стало оказываться, чтовзятка—вещь гнусная и что Павелъ Ивановичъ—подлецъ, тогда какъ онъ считалъ себя честнымъ человѣкомъ. „Развѣ я чта укралъ?" говорилъ онъ въ подтвержденіе этого. Начальство, которое прежде только распекало, которое преждеотличалось опытностьюи дряхлостью, стало замѣняться какими-то щелкоперами, которые носили пестрыя брюки, курили въ присутствіи сигары,, не брили бородъ, выгоняли вонъ безъсуда, и слѣдствія, не желали видѣть доказательство честностивъ безпорочнойпряжкѣ. Всеэто и множестводругихъ либеральныхъреформъ, похожихъ на снисхожденіе къ пестрымъ брюкамъ, вломилось въ умственный міръ Павла Ивановича и произвело въ немъ потрясеніе... Какъ человѣкъ набожный, онъ возлагалъ большую надежду на помощь Божію, надѣясь, что всѣ эти брюки, честности и бороды „прейдутъ", ибо посылаются въ наказаніе народамъ за беззаконія и блудную жизнь, но, въ сущности, это были только самые легкіе удары начинавшагося землетрясенія. За бородами пришли времена, когда вдругъ мужикипересталидавать взятки... Затѣмъ пошли новые суды, неповиновеніе въ народѣ (а въ томъ числѣ ш въ кухаркѣ), и все это вмѣстѣ внесло въ душу Павла Ивановича множество самыхъ непримиримыхъ вещей". Въ результатѣ получился нелѣпѣйшій брюзга, у котораго неустанно льется съ языка „сердитая чушь". Очень смѣшная фигура, какъ помнитъ или какъ увидитъчитатель въ подлинникѣ, но только смѣшная. Драма, по обыкновенію, есть и здѣсь, но. она располагается около Павла Ивановича, который своей „сердитой чушью" дѣлаетъ жизнь окружающихъ непереносною. Самъ Павелъ Ивановичъ только смѣшонъ; авторъ не удостоиваетъ вниманіемъ ту все-таки же драму, которая внутри самого этого нелѣпаго брюзги происходитъ. Онъ просто.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4