105 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 106 помнитедля иллюстраціи нухоть, напримѣръ, т,Двухъ номѣщиковъ" Тургенева (въ „Запискахъохотника"). Тамъ одинъ помѣщикъ, ■человѣкъ очень добрый и любезный, велитъ ®ысѣчь на конюшнѣ буфетчика Васю, который съ „такими большими бакенбардами ходитъ"; и потомъ, попивая чай на балконѣ ■въ прекрасный лѣтній вечеръ, прислушивается къ звукамъ ударовъ и съулыбкой приговариваетъ въ тактъ; „чюки-чюки-чюкъ, ■чюки-чюки-чюкъ". А Вася съ большими бакенбардами, въ свою очередь, послѣ экзекуціи съ не меяыпимъ спокойствіемъ гуляетъ по деревнѣ и грызетъ подсолнухи. На вопросъ о поркѣ онъ отвѣчаетъ, что этотъ •баринъ даромъ не накажетъ и что такого барина и днемъ съ огнемъ не сыщешь. Совершилось безобразное дѣло, но обѣ стороны по совѣсти и чести признаютъ его законнымъ. Понятно, что въ органическія эпохи совершаются не только одни безобразія. Напротивъ, здѣсь возможны и высокіе подвиги самоотверженія и любви. Мало того, вся жизнь иного человѣка въ такія эпохи можетъ быть сплошнымъ подвигомъ терпѣнія и преданности, и никто даже этого не замѣтитъ, если подвигъ не выходитъ изъ рамокъ, опредѣляемыхъ господствующими принципами. Всѣ существующія отношенія, въ своихъ общихъ и коренныхъ чертахъ, находятся въ полной гармоніи съ ходячими нравственными понятіями. Противорѣчія, •существующія въ нравственномъ складѣ такого общества, могутъ быть усмотрѣны со стороны; но для сознапія огромнаго, подавляющаго большинства они просто не суще- «ствуютъ. Буфетчикъ Вася съ большими бакенбардами подвергается позорному наказанію—уже одно это грамматически правильное предложеніе заключаетъ въ себѣ, невидимому, цѣлый рядъ непримиримыхъ противорѣчій; какъ это можно—пороть человѣка „съ большими бакенбардами"? какъ можно пороть человѣка и въ то же время называть его ласкательнымъ и уменыпительнымъ „Вася"? какъ можно называть Васей, а то и Васькой, человѣка съ большими бакенбардами, который вамъ не братъ, не другъ, не сынъ? Но этого мало. Если, напримѣръ, этого обезчещеннаго позорнымъ наказапіемъ Васю сдадутъ въ солдаты, то потребуютъ отъ него военныхъ подвиговъ и смерти за честь родины, и онъ, дѣйствительно, предъявитъ эти подвиги и приметъ смерть съ тѣмъ спокойнымъ героизмомъ, который характеризуем русскаго солдата. Но ни Вася съ большими бакенбардами, ни его баринъ, и никто другой не замѣчаютъ этихъ противорѣчій и живутъ съ спокойной совѣстью и невозмущенной честью. Можетъ быть, я и ошибаюсь, конечно, но мнѣ кажется, что если бы Успенскій получилъ свое литературное воспитаніе и началъ работать въ подобную органическую эпоху, изъ него вышелъ бы писатель болѣе спокойный и упорядоченный, и мы имѣли бы рядъ его романовъ, повѣстей и проч., и стоялъ бы онъ не въ сторонѣ отъ большой дороги беллетристики, а тамъже, гдѣ стоятъ Тургеневъ, Толстой, вообще крупные таланты предшествовавшаго поколѣнія. Это не значитъ, конечно, что онъ примирился бы съ тѣмъ равновѣсіемъ, удовлетворился бы тою гармоніей фактическихъ отношеній и нравственныхъ нонятій, какая предъявляется каждой органической эпохой. Напротивъ, онъ занялся бы, можетъ быть, и даже по всей вѣроятиости, раскрытіемъ противорѣчій, открывающихся въ той гармоніи для взгляда со стороны. Но именно постороннимъ-то зрителемъ ему не довелось быть, и выступать на литературное поприще ему пришлось не въ органическую эпоху, а въ критическую. Вотъ какъ говоритъ Успенскій о нашихъ трудныхъ временахъ: „Освобожденіе крестьянъ, то-есть одно только понятіе объ освобожденіи сразу внесло невозможный для разслабленныхъ семей, но великій ндеалъ жизни—жизни, основанной на честномъ трудѣ, на признашп въ мужикѣ брата: вся прошлая жизнь была именно полныыъ, безпощаднѣйшимъ и безцеремоннѣйшимъ нарушеніемъ этого смысла —и вотъ настала гибель... И въ эту минуту явились люди, воспитанные въ самой густотѣ неуваженія чужой личности, въ самыхъ затхлыхъ, разлагающихъ понятіяхъ, — наііримѣръ, что ые думать легче и лучше, чѣмъ думать, что не работать лучше, чѣиъ работать, что работать должны мужики, а я выросту большой, жеиюсь на богатой, поѣду за границу и т. д. Этому-то шжолѣнію, воспитанному въ образцовой школѣ безсовѣстности, пришлось лицомъ къ лицу стоять съ суровой русской дѣйствительностью... Началась съ этой минуты на Руси драма; понеслись проклятія, пошли самоубійства, отравы... Послышались и благословенія" („На старомъ пепелищѣ"). Въ другомъ мѣстѣ, въ очеркѣ „Хочешь не хочешь", Успенскій развиваетъ ту же мысль нѣсколько пространнѣе, причемъ выражаетъ увѣренность, что „среди такой массы глубокихъ сердечныхъ страданій несомнѣпно долженъ родиться могучій талантъ", который все это изобразитъ. „Большого художника, съ болыпимъ, въ два обхвата, сердцемъ ожидаетъ полчище народу, заболѣвшаго новою, свѣтлою мыслью, народа немощнаго, изувѣченнаго и двигающагося волей-неволей ио новой дорогѣ и несомнѣнно къ свѣту. Сколько тутъ фигуръ, прямо легшихъ пластомъ, отказавшихся идти впередъ; сколько тутъ умирающихъ и жалобно воющихъ накаждомъшагу; сколько бодрыхъ, смѣлыхъ, настоящихъ, сколько злыхъ, оска-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4