103 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОБСКАГО. 104 Инойчитатель, можетъ быть, несовсѣмъ ясно сознаетъ, отчего это ему показали наетояіцій фейерверкъ комическихъ чертъ и черточекъ, а ему въ концѣ фейерверка стало грустно; разсказали ему ужасный случай возмутительнаго насилія, но онъ не гнѣвается, а опять-таки грустить. Причины этого выяснятся, я надѣюсь, ниже сами собой. А теперь я прошу читателя взять какой-нибудь разсказъ Успенскаго и прочитать его такъ, какъ мы вмѣстѣ только-что прочитали разсказъ „Нужда пѣсенки поетъ", то-есть наблюдая за собой, за смѣной ощущеній и впечатлѣній, переживаемыхъ при чтеніи. Почти безразлично, что именно выбрать для этого опыта, но я бы особенно рекомендовалъ, напримѣръ, „Неизлѣчимаго", или „Захотѣлъ быть умнѣй отца", или „Дохнуть некогда", или „Обстановочку", эффектъ будетъ, я увѣренъ, одинъ и тотъ же: сначала улыбка, другая, нотомъ смѣхъ, иногда почти неудержимый, нотомъ, тотчасъ вслѣдъ за вящшимъ скопленіемъ комическихъ подробностей—болѣе или менѣе горькое чувство, разрѣшающееся въ концѣ концовъ грустнымъ раздумьемъ. Повидимому, этотърезультата достигаетсячисто формальнымъ пріемомъ даровитаго художника. Но принимая въ соображеніе постоянную повторяемость этого пріема, принимая въ соображеніе почти неотдѣлимость у Успенскаго формы и содержанія, мы должны предположить, что эта формальная черта имѣетъ свое соотвѣтствіе въ самомъ міросозерцаніи автора, во всемъ его духовномъ складѣ. Забѣгая впередъ, укажу другой случай такого соотвѣтствія. Аскетическое отношеніе Успенскаго къ пейзажу, къ физіономіямъ дѣйствующихъ лицъ и т. п. есть дѣло формы, но она вполнѣ соотвѣтствуетъ нѣкоторымъ аскетическимъ чертамъ въ самомъ содержаніи его писаній. Облекаясь въ „черную схиму", какъ художникъ, онъ и какъ публицистъимыслитель нерѣдко зоветъ насъ вродѣ какъ въ пустыню. Такъ и тутъ. На днѣ каждаго разсказа или очерка Успенскаго лежитъ глубокая драма. Изъ этого, въ связи сънѣкоторыми дурно понятыми обобщеніями его (объ нихъ нотомъ), иные считаютъ себя вправѣ вывести заключеніе объ его неесимизмѣ. Ничего не можетъ быть ошибочнѣе. Успенскій не прячетъ ни отъ себя, ни отъ людей зла, которое видитъ на каждомъ шагу. Но песссимизмъ, какъ мрачная философія отчаянія, какъ увѣренность въ окончательвомъ торжествѣ зла, ему совершенно чуждъ, уже просто въ силу стихійныхъ свойствъ его таланта, складывающаго драму изъ комическихъ чертъ. Для безъисходно мрачнаго взгляда на жизнь слишкомъ великъ запасъ смѣха, которымъ онъ владѣетъ. То особенное сочетаніе трагическаго и комическаго^ которое ему свойственно, даетъ ему какъ бы двѣ точки опоры въ пространствѣ и одинаково гарантируетъ его и противъ плоскаго оптимизма, и противъ ноющаго пессимизма. Спрашивается, не есть ли это счастливая способность видѣть вещи одновременно съ двухъ сторонъ, трагической и комической,, эта стихійная гарантія противъ односторонней роскоши комизма итрагизма, —не есть ли она драгоцѣннѣйшій задатокъ именно внутреннейгармоніи, равновѣсія писателя? Фактическій отрицательный отвѣтъ, къ сожалѣнію, слишкомъ очевиденъ. Но этимъ отрицательнымъ отвѣтомъ нельзя удовлетвориться. Пусть печальныя внѣшнія условія помѣшали гармоническому развитію писателя, пусть этому способствовали нѣкоторыя природныя его свойства, —сложная штука душа человѣческая и разныя, прямо враждебныя другъ другу теченія въ ней сталкиваются. Но человѣкъ, такъ счастливо поставленный относительнокомическаго итрагическаго элементовъ жизни, долженъ, по крайней мѣрѣ, дорожить гармоніей и равновѣсіемъ, жадно и страстно искать ихъ кругомъ себя, оскорбляться отсутствіемъ ихъ, радоваться ихъ присутствію. Эта лихорадочная работа будетъ, можетъ быть, тѣмъ интенсивнѣе, когда, въ самомъ-то нисателѣ есть богатые задатки, уравновѣшенности, но при этомъ онъ по собственному мучительному опыту знаетъ, какъ тяжело отсутствіе стройнагопорядка въдушѣ. Можно думать, чтотакой счастливый ивмѣстѣ съ тѣмъ несчастный писатель именно сюда, направить всѣ свои силы, именно здѣсь будетъ искать и своего идеала и своей мѣрюг добра и зла. Такъ оно и есть у Успенскаго.. Старинное дѣленіе (Сенъ-Симона) историческихъ эпохъ , на органическія и критическія можетъ и теперь быть защищаемо. Несомнѣнно, что есть эпохи, въ которыя всѣ общественныя отношенія и принципынаходятся въ органической связи между собой,, и разныя столкновенія между людьми и группами людей, хотя бы и очень бурныя, не выходятъ за извѣстныя, болѣе или менѣ& строгоопредѣленныя рамки, общіядля всѣхъ ихъ. Худы или хороши эти рамки, широки; или узки, но живется въ нихъ людямъ сравнительно покойно. Разумѣюпокойдушевный,. потому что за жизнь, за кусокъ хлѣба людямъ всегда приходится безпокоиться. Ивъ. органическія эпохилюдимогутъподвергаться величайшимъ насиліямъиоскорбленіямъ или подвергать имъ своихъ такъ называемыхъ ближнихъ, но при этомъ не шевелится совѣсть насильниковъ и оскорбителей, не возмущается честь насилуемыхъ и оскорбляемыхъ. Общіе принципы эпохи допускаютъ,. мало того—освящаютъ такія дѣйствія. При-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4