101 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 102 и самъ явиться въ шутовскомъ видѣ, и Маша должна была сдѣлать именно то, что она сдѣлала, и именно такъ, а не иначе. Передъ рѣшеніеиъ явиться въ салонѣ откупщика пиро- и гидро-техникъ исчерналъ всѣ -обыкновенные ресеурсы: просьбы самыя трогате.тьныя. хлопоты самыя энергическія. Ничего не вышло. Не вышло бы ничего и тогда, если бы Маша проявила возвышеннѣйшій героизмъбезъ „челмы" ипе въ составѣ „ипдійскаго эскамотированія". Авторъ ни однимъ словомъ не осудилъ откупщика и все его общество, онъ даже предоставилъ откупщику совершить благодѣяніе, но при •неболыпомъ сосредоточеніи вы можете поистинѣ въ ужасъ придти отъ броненосноети ш толстокожести жителей города N.. Для полной оцѣнки эпизода въ салонѣ •откупщика мнѣ бы хотѣлось припомнить чтонибудь параллельное у другихъ беллетри- ■стовъ. Но не могу ничего вспомнить, кромѣ эпизода изъ одной юношеской или даже мальчишеской повѣсти (безъ названія) Лермонтова. Тамъ красавица Ольга, пріемышъ нѣкотораго звѣрообразнаго помѣщика, по требованію его пьяныхъ гостей, пляшетъ русскую". Ольга- красавица пляшетъ съ изумительной граціей; одѣта она не въ челмо "какое-нибудь и цыганскую шаль, а въ нарочито сшитый толковый сарафанъ; дѣло происходитъ во времена Пугачевщины, отдаленный грохотъ которой доносится и до Ольги; сама она исполнена неясныхъ, но ■возвышенныхъ чувствъ. Словомъ, ни одной комической черты въ разсказъ не введено, кругомъ все мрачно и страшно или возвышенно и прекрасно. И, въ концѣ концовъ, никакого участія къ красавицѣ Ольгѣ и никакого раздумья о звѣрообразности тогдашней номѣщичьей среды не получается. Получается только то ненріятпое ощущеніе, которое всякая фальшь всегда вызываетъ въ мало-мальски чуткомъ человѣкѣ. Вы понимаете, что я не Успенскаго съ Лермонтовымъ сравниваю, да и не великая еще это была бы честь понимать мѣру вещей .лучше, чѣмъ ее понималъ 15 —1 6-лѣтній ыальчикъ, хотя бы онъ и назывался Лермонтовымъ. Но даже мальчишескія произведенія такихъ колоссальныхъ талантовъ поучительны. Не говорю я также, что комическій элемента обязательно пуженъ для полноты трагическаго впечатлѣнія (хоть это, ■можетъ быть, до извѣстной степени справедливо). Я только пробую съ разныхъ сторонъ освѣтить художественные пріемы Успенскаго и проникнуть, по возможности, въ тайну того необыкновенно пріятнаго чувства, которое ощущаетъ читатель въ общеніи съ этимъ писателемъ. Я совершенно увѣренъ, что если бы Успенскій вздумалъ обставить свой эпизодъ съ Машей на тотъ манеръ, какъ обставленъ эпизодъ съ Ольгой у Лермонтова, то вышла бы вещь безобразная, фальшивая, „сочиненная" въ зазорномъ смыслѣ этого слова. Но онъ этого ни^ когда не сдѣлаетъ и сдѣлать органически не можетъ. Сплошной напыщенный трагизмъ для него такъ же недостуненъ, какъ и противоположный полюсъ—безпредметное зубоскальство. Доведя скопленіе комическихъ подробностей до того момента, когда изъ нихъ сама собой сложилась высокая драма, авторъ спускаетъ читателя съ этой трагической высоты по той же лѣстницѣ, по которой ввелъ его туда. Супруги Ивановы вполнѣ счастливы тѣмъ, что ломались не даромъ. Оно и понятно. Дѣло не только въ томъ, что бѣда миновала. Пиро- и гидро-техникъ долженъ питать, кромѣ того, острое, нѣжное чувство къ героической Машѣ, а сама она должна чувствовать нѣкоторую вполнѣ законную гордость. Счастье такъ велико, такъ полно и сложно, что супруги ужъ не гонятся за тычкомъ. Какая-то пьяная скотина оборвала шуточную бесѣду о турецкихъ плѣнныхъ ударомъ „вотъвъэту самую кость";' супруги—ничего, только прытче домой побѣжали. И читатель послѣ того напряженія скорбпаго чувства, которое онъ сейчасъ только испыталъ, готовъ раздѣлить это благодушное презрѣніе супруговъ Ивановыхъ, онъ тоже не гонится за тычкомъ и не чувствуетъ ни гнѣва, ни негодованія на пьяную скотину, хотя она занимаетъ свое очень опредѣленное мѣсто среди „жестокихъ нравовъ нашего города". Не только общепринятый кодексъ приличій, но и непосредственное нравственное чувство подсказываетъ, что лежачаго не бьютъ и плѣнныхъ не обижаютъ. А пьяная скотина говоритъ: „коли вы наши шіѣнные, то вотъ вамъ въ эту самую кость!" Мерзость великая, но въ данную минуту она до такой степени тонетъ въ счастливомъ возбужденіи супруговъ Ивановыхъ, что сами они ея почти не замѣчаютъ, а вы опять готовы улыбнуться, отнюдь, однако, не забывая, какъ не забываетъ и Капитонъ Ивановъ, что это —„свинство, необразованность". Такова еще одна особенность Успенскаго. Онъ разсказываетъ подчасъ возмутительныя, ужасающія вещи, но почти никогда не возбуждаетъ въ читателѣ гнѣва или негодованія. Грустное раздумье —вотъ наиболѣе обыкновенный осадокъ, остающійся на душѣ читателя сочиненій Успенскаго. Достигается этотъ результатъ разными путями, но онъ почти всегда налицо. И грусть эта опятьтаки не безпредметная, а напротивъ— съ совершенно опредѣленнымъ характеромъ. 4*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4