95 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 96 его образы, картинки, размышленія. И эта наглядная, сквозящая жизненность работы не умаляется съ теченіемъ времени, а едва ли даже не усиливается. Я, къ сожалѣнію, не могу говорить лично объ Успенскомъ, какъ человѣкъ, его давно и, кажется, хорошо знающій. Къ сожалѣнію —потому, что много яснѣе было бы читателю все, что я имѣю сказать о немъ, какъ о нисателѣ, и много легче была бы моя работа, если бы я могъ привести въ связь собственно критику съ чертами живого лица въ высшей степени оригинальнаго. Но отъ этого приходится отказаться. Я позволю себѣ только одну маленькую подробность. Много разъ приходилось мнѣ слышать отъ Успенскаго разсказы о томъ или другомъ поразившемъ его случаѣ, о полученномъ имъ вііечатлѣніи, о навѣянной на него мысли,- которые тутъ же, чуть не въ тотъ же самый день записывались на бумагу, а исписанная бумага отправлялась въ типографію клочками, по мѣрѣ того, какъ работа подвигалась впередъ. Я никогда не пытался я предложить ему подождать, дать впечатлѣнію улечься, отойти отъ него хоть на малое время, чтобы оно могло отлиться въ законченный образъ, картину. Я зналъ, что это было бы совершенно безполезно, потому что не можетъ онъ, органически не можетъ, что называется, „вынашивать" свои произведенія и „обставлять" ихъ. Они льются изъ него, какъ жидкость изъ переполненнаго сосуда. Льются необработанный, но съ явственными слѣдами породившей ихъ жизни. Я не говорю, что это хорошо или худо, я говорю только, что такъ есть. И въ этомъ заключается послѣдняя и, можетъ быть, самая важная причина своеобразной формы писаній Успенскаго, всѣхъ этихъ отрывковъ и обрывковъ, вдоль и поперекъ изрѣзанныхъ публицистикой. Несчастныя условія литературы, въ которыхъ началась его дѣятельность и въ которыхъ онъ какъ бы воспитался, въ связи съ „обстоятельствами чисто личнаго характера", имѣли, конечно, очень большое значеніе, но сами по себѣ они едва ли осилили бы изъ ряду вонъ выходящую изобразительную способность Успенскаго и соотвѣтственные позывы къ творчеству. Да и наконецъ, если бы неблагопріятныя внѣшнія условія осилили его талантъ, такъ онъ просто погибъ бы и во всякомъ случаѣ не могъ бы стать такъ дорогъ и близокъ читателю. Онъ пріучилъ насъкъ выработанной имъформѣ полу-беллетристическихъ, полу-публицистическихъ очерковъ и отрывковъ, конечно, не потому, что это форма нескладная, убыточная, а потому, что въ ней есть нѣчто, само но себѣ, по крайней мѣрѣ, недурное. И эта сторона нескладной, убыточной формы его писаній опредѣляется не внѣшними вліяніями, а нѣкоторыми коренными свойствами его таланта и даже всего его духовнаго склада. Таковъ, во-первыхъ, его художественный аскетизмъ, побуждающій его расходовать какъ можно меньше красокъ и линій и довольствоваться схимой- схемой вмѣсто приличествующаго художнику „цвѣтного платья". Такова, во-вторыхъ, его чрезмѣрная отзывчивость и связанная съ нею лихорадочная торопливость въ передачѣ читателю своихъ впечатлѣній и ихъ комбинацій. „Волнуясь и спѣша", какъ выразился Некрасовъ о Бѣлинскомъ, нельзя, даже при полномъ желаніи, отойти отъ „людей и нравовъ" (одно изъ заглавій Успенскаго) на такое разстояніе, чтобы они отлились въ законченную художественную форму, безъ явственныхъ слѣдовъ крови сердца писателя. Брызги крови развѣ только по какой-нибудь особенно счастливой случайности могутъ расположиться симметрично или вообще съ тою правильностью, какая нужна для законченности формы... Спрашивается, изъ-за чего же льется эта кровь сердца? изъ-за чего волнуется этотъ человѣкъ и то мыкается по всему бѣлому свѣту, то забирается чуть не въ пустыню? Какое это такое дѣло, ради котораго онъ надѣлъ вериги аскета, безжалостно давитъ въ себѣ все .цвѣтное, яркое и не даетъ воли своему огромному художественному дарованію? Я, можетъ быть, удивлю васъ отвѣтомъ. Общій принципъ, къ которому могутъ быть сведены всѣ волненія Успенскаго, есть принципъ гармоніи, равновѣсія. Я знаю, что это звучитъ парадоксомъ: столько тревоги и волненій изъ-за какого-то отвлеченнаго начала, холоднаго и далекаго, какъ всякое отвлеченіе; столько аскетическихъ нодвиговъ и жертвонриношеній на алтарь метафизическаго принципа! Да еще у Успенскаго, во-первыхъ, наименѣе уравновѣшаннаго изъ всѣхъ крупныхъ русскихъ писателей, а во-вторыхъ, человѣка, пустившаго такіе глубокіе корни въ живую жизнь, жизнь впечатлѣній, что его оттуда и выдернуть нѣтъ никакой возможности! Однако, это такъ. Но понятно, что отвлеченіе нринадлежитъ мнѣ, критику, а не критикуемому писателю. II. Несмотря на весь свой аскетизмъ, на самое щепетильное обереганіе себя и читателя отъ всего лишняго, Успенскій все-таки нашелъ у себя самого кое-что лишнее. Просматривая его сочиненія, я не находилъ въ нихъ то отдѣльной фразы или яркаго слова, которое хорошо помню, а то и цѣлой картинки. Эти
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4