93 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 94 бенно въ началѣ, есть иоистинѣ превосходныя страницы. Суть его состоитъ въ непереносныхъ душевныхъ мукахъ нѣкоего дьякона, къ которымъ прикосновенны двѣ женщины —жена дьякона и учительница. Самое содержаніе разсказа очень характерно для Усненскаго, но намъ пока до него дѣла нѣтъ. Главная задача автора состоитъ въ изображеніи душевнаго состоянія героя и взаимныхъ отношеній его и обѣихъ женщинъ. Эта задача такъ всецѣло овладѣваетъ мыслью Успенскаго, что онъ не утруждаетъ себя описаніемъ наружности этихъ женщинъ. Мы узнаемъ только, что когда дьяконъ порѣшилъ жениться, то „не понравились ему у невѣсты лицо, глаза, но стали нравиться мясистыя плечи, жея бѣлая и толстая". Объ учительницѣ узнаемъ изъ разсказа дьякона, что она была „фигурка изъ себя довольно поджарая, хлябковатая"—и только. Этихъ скудныхъ данныхъ совершенно достаточно для характеристики животнаго отношенія жениха къ невѣстѣ и къ женщинамъ вообще, а больше Успенскому ничего не нужно. Голубые или черные глаза были у невѣсты, бѣлолицая она была или смуглая, курносая или горбоносая, даже вообще красивая или некрасивая—это безразлично; главное въ томъ, что глаза и лицо дьякону не понравились, а понравились мясистыя плечи и бѣлая и жирная шея. Все безразличное, неимѣющее непосредственнаго отношенія къ дѣлу, представляется Успенскому уже лишнимъ, да и не то что представляется лишнимъ, а просто онъ ничего этого не видитъ, потому что никуда по сторонамъ не смотритъ. Намѣтивъ себѣ какую-нибудь цѣль, онъ торопливо идетъ къ ней, пропуская мимо ушей всякіе „звуки сладкіе", которые могъ бы услышать по дорогѣ, закрывая глаза на всякіе пейзажи и т. п. Понятно, что это сосредоточеніе вниманія на главномъ и существенномъ должно придавать извѣстную силу образамъ Успенскаго, но понятно также, что художественная воздержность, доведенная до степени аскетизма, должна играть немаловажную роль въ отрывочности и незаконченности его писаній. Въ разсказъ „Неизлѣчимый" втиснутъ богатѣйшій матеріалъ для драмы, романа, повѣсти, вообще произведенія „изящной словесности". Но ничего подобнаго не вышло, потому что всякую архитектурную стройность Успенскій всегда готовъ заклать на алтарь занимающей его мысли. Ему не дорога никакая художественная подробность, если она не ведетъ прямо къ цѣли; онъ безъ всякой жалости на нее наступитъ, смажетъ ее и сдѣлаетъ это такимъ пріемомъ, какой попадется подъ руку; просто умолчитъ, или обойдетъ словами „отъ себя", публицистической экскурсіей. Сколько мастерства потратилъ бы другой художникъ на полное объективированіе хотя бы тѣхъ же двухъ женскихъ фигуръвъ „Неизлѣчимомъ", и какое дѣйствительное мастерство могъ бы онъ нри этомъ обнаружить, и сколько эстетическаго наслажденія доставить читателю. Успенскій даже не замахивается на что-нибудь въ этомъ родѣ. Подобно неофиту въ извѣстной бѣгунской пѣснѣ, удаляющемуся въпустыню, онъ отвергаете „цвѣтное платье" и „свѣтлую палату", черная схима ему дороже цвѣтного платья. Расходъ красокъ и линій онь сокращаетъ до послѣдняго шіпітигаХ довольствуясь если не схимой, такъ схемой (простите невольный каламбуръ), ибо все остальное—лишняя роскошь... Мы видѣли, что въ предисловіи къ первому изданію своихъ сочиненій Успенскій объясняете необработанность и отрывочность своихъ писаній неувѣренностью въ серьезной надобности того дѣла, которое онъ дѣлалъ, —дескать „все это не то!" А во „Власти земли" онъ, напротивъ, вполнѣ увѣренъ, что дѣлаетъ настоящее дѣло, и однако, именно изъ этой увѣренности почерпаете нѣкоторое презрѣніе къ формѣ и потому остается при той же необработанности и отрывочности. Досужій человѣкъ легко можете найти не одно такое противорѣчіе въ многочисленныхъ писаніяхъ Успенскаго. Можете онъ также выхватить изъ нихъ какую-нибудь страницуи наней построить собственную вавилонскую башню, за которую, однако, самъУспенскій никакъ не будетъ отвѣтственъ. Но читатель вдумчивый и отзывчивый не будетъ заниматься подобными кляузными дѣлами. Такой читатель увидитъ и оцѣнитъ въ собраніи сочиненій Успенскаго не собраніе словъ и фразъ и даже не только результатъ двадцатипятилѣтней работы, а и самый процессъ ея. Работа писателя измѣряется не только количествомъ листовъ исписанной имъ бумаги, а итѣми „кровью сердцаи сокомъ нервовъ", по выраженію Берне, которые онъ тратитъ, влагая ихъ въ свой трудъ. И едва ли найдется много писателей, которые при такой плодовитости расходовали бы столько крови сердца, какъ Успенскій. Онъ не пишете, не „сочиняете", а живетъ съ перомъ въ рукахъ. Читатель воочію видитъ, какъ писатель ищетъ чего-то—сегодня въ русскомъ мужикѣ, завтра въ Венерѣ Милосской, сегодня въ Сербіи, завтра въ Новгородской, въ Самарской губерніи, въ Парижѣ, въ Лондонѣ, въ Сибири, сегодня въ только-что прочитаннойкнигѣ, завтра на крестьянской свадьбѣ—ищетъ, надѣется, разочаровывается, опять поднимается, опять ищетъ, тутъ же дѣлясь съ вами тѣми житейскими внечатлѣніями, подъ которыми сложились
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4