сочиненія н. е. ыихайловскаго. •Ж IIІ I ІІІ искренно, безъ фальшиваго набора красотъ, со вложеніемъ души, „міросозерцанія". Успенскій этого не можетъ, а между тѣмъ съ его точки зрѣнія это единственный законный нейзажъ: нейзажъ, какъ украшеніе, какъ фонъ или рамка —ненужная роскошь, пустяки, которыми не стоитъ, да и некогда заниматься. И вотъ, если ужъ поразило его въ природѣ что-нибудь до такой степени, что надо, необходимо надо занести это впечатлѣніе на бумагу, такъ запись выходитъ, во-первыхъ, очень короткая, бѣглая, а вовторыхъ, природа въ ней прямо и просто очеловѣчивается: Кавказскій хребетъ оказывается ни больше, ни меньше, какъ огромнымъ и чудовищно-сильнымъ человѣкомъ, который вышелъ погулять, да и натворилъ на гуляньѣ чортъ знаетъ что, но, возвращаясь домой, отдыхаетъ, успокоивается и тихо улыбается. Однако —и въ этомъ особенная особенность —дома-то его ждетъ что-то неладное, „грѣховодникъ" уже строитъ свои каверзы. И тутъ же нейзажъ не то что обрывается, а прямо переходитъ въ дѣйствіе, сливается съ картинами каверзъ грѣховодника и размышленіями о нихъ. Я назвалъ этотъ нріемъ или эту черту „особенною особенностью" Успенскаго. Это не Іарзиз. Собственно очеловѣченіе природы— полное очеловѣченіе, а не только отдѣльныя живописныя метаморфозы, заимствованныя изъ человѣческой жизни, встрѣчается изрѣдка у разныхъ писателей. Не выходя изъ предѣловъ Кавказа, мы можемъ припомнить великолѣпный Лермонтовскій „Споръ", гдѣ очеловѣчены Эльбрусъ и Казбекъ. Но тамъ вы имѣете рядъ картинъ, поражающихъ блескомъ и роскошью красокъ и связанныхъ чисто художественно —представленіемъ огромности Еазбека. Съ высоты своихъ шестнадцати-семнадцати тысячъ футовъ Казбекъ видитъ и соннаго грузина, льющаго въ тѣни чинарыпѣнусладкихъвинъ на узорные шальвары, и Богомъ сожженную, безглагольную, недвижимую страну у ногъ Іерусалима, и вѣчно чуждый тѣни желтый Нилъ, моющій раскаленный ступени царственныхъ могилъ, и цвѣтные шатры бедуиновъ и проч., и нроч. Могучая фантазія поэта взлетѣла на высоту шестнадцати тысячъ футовъ, осмотрѣла и намъ показала что оттуда видно, и въ этомъ созерцаніи обширнаго кругозора, переполненнаго яркими и пестрыми картинами, нашла себѣ удовлетвореніе. Такой изумительной роскоши пейзажа мало найдется во всѣхъ литературахъ всѣхъ временъ и народовъ, и потому не было бы ничего достойнаго нримѣчанія въ томъ, что ея нѣтъ у Успенскаго. Можно, наоборотъ, спросить: у кого она есть? Два-три штриха —и передъ вами видъ Палестины; еще два-три —Египетъ... И однако, силачъ Лермонтовъ дѣлаетъ здѣсь въ сущности то же самое, что обыкновенно дѣлаютъ люди гораздо менѣе сильные и даже совсѣмъ безсильные. Изъ-подъ яркости и пестроты картинъ, открывающихся съ вершины Казбека, вы еле различаете ту мысль, которую въ началѣ стихотворенія Эльбрусъ пугаетъ своего собрата и которая, пожалуй, очень сродни каверзамъ „грѣховодника": „желѣзная лопата въ каменную грудь, добывая мѣдь и злато, врѣжетъ страшный путь". У другихъ беллетристовъ и поэтовъ нейзажъ не ноглощаетъ, не заслоняетъ до такой степени мысль произведенія, потому что они лишены такой страшной, всеувлекающей фантазіи и не имѣютъ въ своемъ распоряженіи такихъ могучихъ красокъ. Но припомните, напримѣръ, пейзажи Тургенева (надъ которыми, мимоходомъ сказать, такъ злобно и ядовито насмѣялся въ „Вѣсахъ" чуждый пейзажу Достоевскій), и вы увидите, что они стоятъ совсѣмъ отдѣльно, сами по себѣ, производятъ и въ намѣреніи автора должны производить самостоятельное эстетическое впечатлѣніе. Вы можете оторвать, напримѣръ, длинное „пейзажное" вступленіе еъ „Бѣжину Лугу" и увидите, что художникъ такъ долго держалъ васъ на лонѣ природѣ (буквально съ самаго ранняго утра и до поздней ночи) не потому, что это въ какомъ-нибудь смыслѣ нужно для приготовленія читателя къночной встрѣчѣ съ ребятками—что собственно составляетъ содержаніе разсказа —а просто потому, что ему нравится писать нейзажъ независимо отъ всего прочаго. И такъ у всѣхъ беллетристовъ, даже въ тѣхъ случаяхъ, когда нейзажъ находится въ гораздо болѣе органической связи съ содержаніемъ разсказа, чѣмъ вступленіе къ „Бѣжину Лугу" съ самымъ „Бѣжинымъ Лугомъ". Болѣе или менѣе нейзажъ вездѣ играетъ самостоятельную роль, хотя бы въ качествѣ аксессуара или обстановки. У Успенскаго этого нѣтъ ни болѣе, ни менѣе. Строго говоря, у него нѣтъ пейзажа даже въ тѣхъ случахъ, когда онъ есть, потому что нельзя же назвать пейзажемъ набросокъ Кавказскаго хребта, которому не предоставляется мѣста, ни фона, ни рамки, ни аксессуара и который прямо вводится въ разсказъ въ качествѣ дѣйствующаго лица. Таково отношеніе Успенскаго не только къ пейзажу, но и ко всему, чтб можетъ урвать часть его вниманія и вниманіе читателей и отклонить его куда-нибудь въ сторону отъ единственнаго пункта, признаваемаго въ данную минуту важнымъ и значительнымъ. Возьмите, напримѣръ, разсказъ „Неизлѣчимый", очень невыдержанный въ техническомъ отношеніи, но въ которомъ, осо-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4