89 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 90 нающагося, продолжающагося ипрекращающагося дождя и т. д. Г. Боборыкипу потребовалось бы еще больше мѣста, потому что онъ съ точностью вымѣрялъ бы высоту и длину конуры, сгоиялъ бы раза три старуху въ лавочку, причемъ читатель былъ бы поставленъ въ извѣстность и относительно размѣровъ лавочки, и относительно сорта купленнаго старухой фунта хлѣба, обратилъ бы г. Боборыкинъ вниманіе и на брюнетку или блондинку, которая въ соломенной или какой другой шляпѣ проходитъ по улицѣ во всѣхъ смыслахъ мимо старухи, и т. д. Наконецъ Достоевскій истерзалъ бы читателя количествомъ, можетъ быть, мастерскихъ страницъ, посвященныхъ изображен!» мученій старухи въ части, въ больницѣ, при встрѣчѣ съ измѣнпицей Дурдилкой, да и ввелъ бы, кромѣ того, множество побочныхъ эпизодовъ, въ которыхъ не обошлось бы безъ благолѣппаго старца Зосимы или замышляющаго нреступленіе атеиста. А у Успенскаго, повторяю, весь разсказъ занялъ нѣсколько страницъ, въ которыхъ, однако, задуманное драматическое положеніе уложилось полностію. Очень любопытно, что у Успенскаго, можно сказать, совсѣмъ отсутствуете пейзажъ. Отсутствуетъ онъ, нанримѣръ, и у Достоевскаго; но тамъ ему нѣтъ мѣста не только по нерасположепію автора къ этого рода живописи, а и по чисто техническимъ соображеніямъ: дѣйствіе происходитъ у Достоевскаго обыкновенно въ городѣ, въ комнатѣ и много что на улицѣ. Совсѣмъ иначе у Успенскаго, который имѣетъ дѣло главнымъ образом ъ съ деревней и съ дорожными впечатлѣніями. Казалось бы, здѣсь на каждомъ шагу неизбѣжны описанія того, какъ „отъ луннаго свѣта зардѣлъ небосклонъ",какъ „волнуется желтѣющая нива", какъ дождь мороситъ, громъ гремитъ, стволы березъ бѣлѣютъ и т. п. И, однако, Успенскій необыкновенно скуденъ по этой части. Это не значитъ, чтобы онъ не чуялъ природы, не понималъ ея красотъ. Но онъ аскетически строгъ въ своихъ требованіяхъ отъ пейзажа. Въ „Поэзіи земледѣльческаго труда" вкрапленъ маленькій,но очень остроумный разборъ извѣстнаго стихотворенія Лермонтова „Когда волнуется желтѣющая нива". Успенскому не нравится это стихотвореніе, потому что поэтъ является въ немъ „случайнымъ зпакомцемъ природы, съ которою у него нѣтъ кровной связи". Нашъ авторъ оскорбленъ тою изысканностью, съ которою въ стихотвореніи собраны и размѣщены разные лучшіе дары природы, и считаетъ себя въ правѣ заподозрить искренность поэта: если бы поэтъ, приходя въ общеніе съ природой, дѣйствительно, „въ небесахъ видѣлъ Бога" и „постигалъ чтЬ такое счастіе", то онъ не сталъ бы искать въ природѣ непремѣнно „отборныхъ фруктовъ", вродѣ „малиновыхъ сливъ" и т. п., а довольствовался бы болѣе простымъ, не сочиненнымъ пейзажемъ. Успенскій противопоставляетъ въ этомъ отпошеніи Лермонтову Кольцова, у котораго „и природа, и міросозерцаніе человѣка, стоящаго къ ней лицомъ къ лицу, до поразительной прелести неразрывно слиты въ одно поэтическое цѣлое". Пейзажъ самъ по себѣ, отдѣльно взятый, какъ бы онъ ни былъ красивъ, не имѣетъ цѣны для Успенскаго: въ него должна быть вложена душа художника, его подлинное „міросозерцаніе", то, что его дѣйствительно въ данную минуту занимаетъ вообще и въ житейскихъ дѣлахъ въ частности. Вотъ для образца одно изъ крайне рѣдкихъ у Успенскаго описаній природы въ „Письмахъ съ дороги": „Кавказскій хребетъ, подходя къ Черному морю, какъ будто смиряется и затихаетъ въ своемъ бунтовствѣ: довольно онъ намудрилъ и папу галъ человѣка тамъ въ глубинѣ Кавказа; довольно онъ тамъ намучилъ его своими ущельями (какое скучное слово!), скалами, высовывающимися изъ облаковъ, ревущими рѣками и пропастями бездонными. Довольно онъ надивилъ, настращалъ и навосхищалъ васъ тамъ, „въ своихъ мѣстахъ", теперь—будетъ! Тамъ, въ своихъ-то мѣстахъ, онъ широко развернулся, самому небу доказалъ, на какія онъ способепъ чудеса, теперь же пора и отдохнуть. И приближаясь къ Черному морю, точно къ дому, откуда ушелъ гулять по бѣлу свѣту, онъ какъ будто отдыхаетъ отъ своихъ чудовищныхъ подвиговъ; идетъ онъ ровнымъ шагомъ и тихо улыбается вамъ, встрѣчпому прохожему, мягкими живописными очертаніями ничѣмъ не пугающихъ горъ, живописныхъ долинъ" и т. д. И сейчасъ же, непосредственно за этой попыткой нарисовать пейзажъ, является „грѣховодникъ капиталъ" въ видѣ нефтепровода, который всю эту, очень, впрочемъ, слегка намѣченную красоту разными способами испакоститъ. Успенскій нонимаетъ или, полсалуй, чуетъ, что такого единенія съ кавказской природой, какое онъ видитъ и цѣнитъ у Кольцова по отноіпенію къ нашей сѣверной природѣ, у него, Успенскаго, быть не можетъ. Онъ—„случайный знакомецъ этой природы, съ которой у него нѣтъ кровной связи". Для пего вонъ и самое-то слово „ущелье" — „какое скучное!" А вѣдь тамъ, на мѣстѣто, конечно, есть люди, которые такъ же цѣльно и проникновенно стоятъ лицомъ къ лицу съ этой природой, какъ у насъ Кольцовъ къ своей. Они и онишутъ ее вполпѣ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4