87 СОЧИНЕНІЯ Н. К. ЫИХАЙЛОВСКАГО. 88 ■іі ІІІІ II і ||; ц І!і;!! ■ІІІ, . 1 1 «, I ' ш 1, II'" Ші I •11 |іі І ііь I' і ъ ц і«і | і|і .і I скаго движенія или „женскаго вопроса , какимъбылъ по задачѣ этотъ журналъ, самъ былъ продуктомъ и вмѣстѣ выраженіемъ пробужденія новыхъ силъ и розовыхъ надеждъ. Онъ пеудовлетворялъ, правда, своему назначенію и былъ вообще плохъ, но ато уже другоедѣло. Можетъ быть, и плохъто онъ былъ потому, что явился, когда ройовымъ мечтаніямъ „женскаго движенія" пришелъ конецъ. Но капризною волею судьбы этотъ журналъ обращается вмѣстѣ сътѣмъ въ единственноепристанищедля начинающаго талантливаго юноши, который, однако, для входа въ это пристанищедолженъ „умыть и пріодѣть" своихъ немытыхъ героевъ. Изъ всего этого выходитъ цѣлая сѣть недоразумѣній, неудобствъ, основной элемента» которой можетъ быть выраженъ въ трехъ-четырехъ словахъ: потребность разбужена, а средства для удовлетворенія ея сокращеныили совсѣмъ удалены. На попытки нриспособленія къ такому непереносному положенію вещей и ушла значительная часть дѣятельностиУспенскаговъ ту молодую пору, когда его талантъеще складывался, еще не отлился въ прочныя, неподатливыя формы. Повторяю, я не хочу объяснять всю исторію развитія какого-нибудь писателя одними внѣшними условіями. Думаю, что необходимость разбивать широко задуманную вещь въ дребезги и иотомъ искусственно придавать имъ внѣшній видъ законченности—должна была самымъ рѣпштельнымъ образомъ повліять на манеру писанія; но отнюдь не думаю, чтобы дѣло віголнѣ объяснялось такъ чисто механически. Тѣмъ болѣе, что сами эти вивисекціи не были простой механической операціей: самъ авторъ указываетъ на сопровождавшіе ее психическіе моменты—гнетущеечувство нраветвеннаго одиночества и неувѣренность въ своихъ силахъ. О, если бы это была простая механика, такъ мнѣ не зачѣмъ было бы писать настоящую статью, потому что тогда и Успенскій не былъ бы Успенскимъ. Спросъ на законченный формы беллетристики, т. - е. на романъ, повѣсть, драму, такъ великъ (и это вполнѣ естественно),что могъ бы, пожалуй, съ теченіемъ времени сыграть такуюже принудительную роль. А разъ это не только механика, нельзя и въ объясненіи ея довольствоваться механикой. Нужнонетолько отмѣтить внѣшнюю манеру письма, по и заглянуть въ душу писателя, насколько, это возможно и приличновъ разговорѣ о живомъ человѣкѣ, т.-е. насколько матеріалы для такого разговора даются самимипроизведеніями писателя, а не какиминибудь интимными біографическими данными. Читая любую страницу Успенскаго, вы преждевсегозамѣтите ея содержательность. Тутъмногонедодѣланнаго, недоговореннаго, оборваннаго, много можетъ быть съ вашей точки зрѣнія невѣрнаго, но нѣтъ ничего лишняго. Ни длиннѣйшихъ описаній природы или внѣшней обстановки, которыми беллетристы часторазбавляютъ свои произведенія, подобно тому, какъ разсчетливыя или бѣдныя хозяйки разбавляютъ и безъ того жидкій чайкипяткомъ; ни неномѣрнаго размазыванія психологическихътонкостей, которыми иногда страдаютъ даже высокоталантливыехудожники, ни множествавводныхъ и для хода разсказа совершенно излишнихъ лицъ, которыя толкутся на страницахъ иныхъ беллетристовъ совершенно неизвѣстно для чего. Разсказъ Успенскаго всегда сжатъ, даже черезчуръ сжатъ, почти схематиченъ; мысли автора, когда онъ говорить отъ себя, опять-таки изложены скорѣй слишкомъкратко, чѣмъ слишкомъ пространно. Это, если позволено будетъ кулинарноесравненіе, —очень крѣпкій бульонъ, который можетъ приходиться по вкусу однимъ и не правиться другимъ, но ужъ навѣрное не разбавленъ водой. Успенскій есть художникъ аскетъ, отвергнувшій всякую роскошь, все, не ведущее прямо къ намѣченной цѣли. Чтобы оцѣнить эту особенность Успенскаго, представьте себѣ, что на одну изъ темъ его разсказовъ взялись писать, напримѣръ, такіе беллетристыразнаго роста, какъ Достоевскій, г. Боборыкинъ и г. Эртель. Возьмите для этого мысленнаго опыта маленькій разсказъ „Про одну старуху", характерный уже самымъ заглавіемъ своимъ. Жила-была старуха, одинокая, изуродованная своимъ прошлымъ—она бывшая дворовая —и настоящимъ, въ которомъ у нея нѣтъ ничего и никого, кромѣ собаки Дурдилки, такой же, какъ и она, жалкой и одинокой. Вслѣдствіе несчастнагостеченія обстоятельствъ старуха попадаетъ въ часть, иотомъ въ больницу, а Дурдилка познаетъ безъ нея прелести любви и семейнагосчастія—у нея щенята, и она знать не хочетъ своей хозяйки. Это приводитъ въ неописанную ярость старуху, которая сжилась съ мыслью, что по крайней мѣрѣ ея „легковѣрная слуга" Дурдилка ей безусловно предана и такъ же несчастна,какъ она; а тутъ вдругъ у Дурдилки щенята, и старуха еще болѣе одинока... Это всего нѣсколько страницъ. Но г. Эртель растянулъбы ихъ, по крайней мѣрѣ, на два печатныхъ листа, потому что разъ пять вышелъ бы изъ конуры старухи на улицу для изображенія выходящаго и заходящаго солнца, голубого неба и неба, покрытаго свинцовыми тучами, начи-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4