931 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 932 передъ собой цѣлый арсеналъ аргументовъ и положеній, выработанныхъ Европою въ разные періоды своей исторіи. Тамъ эти аргументы и положенія приросли каждый къ своему опредѣленному мѣсту. Намъ же, не участвовавшимъ въ ихъ выработкѣ, ничего не стоило отодрать ихъ съ корня и перенести въ совсѣмъ не подходящее помѣщеніе. Поэтому-то у насъ и могло быть такое любопытное явленіе, что крѣпостники требовали для мужика „свободы отъ земли" во имя либеральной политической экономіи. Позже, во времена „С.-Петербургскихъ Вѣдомостей" редакціи Корша, либералы ратовали противъ свободной торговли. Всѣ эти противорѣчія объясняются очень просто, если имѣть въ виду, что мы толысо-что начинали жить за свой собственный счетъ и никакого личнаго общества не имѣли, но зато въ нашемъ распоряженіи былъ весь евронейскій опытъ. Землевладѣлецъ, урѣзанный реформой, былъ въ родѣ новорожденнаго младенца по неумѣлости, неготовости, безпомощности. Но онъ зналъ, что въ Евронѣ землевладѣльцы устраиваются иногда недурно и безъ крѣпостного труда, если налицо есть достаточное количество безземельныхъ земледѣльцевъ, способныхъ обратиться въ фермеровъ и батраковъ. Зналъ онъ также, что Европа выработала цѣлую научную или якобы научную доктрину, доказывающую, между прочимъ, отсталость общиннаго землевладѣнія и необходимость свободнаго обращенія земли и труда, какъ и всякаго другого товара на рынкѣ. А какая это доктрина, либеральная или не либеральная, совпадающая съ другими еговожделѣніями или не совпадающая, не все ли это равно ему, новорожденному младенцу? Съ другой стороны, средняго, просвѣщѳннаго торговопромышленнаго класса, настоящаго и законнаго носителя либерализма въ Европѣ, у насъ не было, «, идеи либеральныя были доставлены къ намъ оттуда полностью. Предстояло создать просвѣщенный торгово-промыщленный классъ, а изъ европейскаго опять-таки опыта либералы наши знали, что это довольно удобно достигается „покровительствомъ отечественной промышленности"; отсюда борьба либераловъ съ свободной торговлей, борьба, тѣмъ болѣе для иихъ легкая, что вѣдь они не сами выработали свои либеральныя идеи... Гораздо, однако, любонытнѣе явленія, происходившія въ сферахъ, удаленныхъ отъ какихъ бы то ни было классовыхъ интересовъ, въ казовомъ концѣ нашей интеллигенціи, въ сферахъ идеала и безкорыстной мысли. Если сознательные или безсознательпые представители и заступники различныхъ обособленныхъ интересовъ съ легкимъ сердцемъ брали изъ либеральнаго ученія то, что имъ было нужно, отвергали все ненужное, хотя и логически связанное съ нужпымъ, то въ сферахъ идеала либерализмъ не то что потерпѣлъ полное фіасКо, а прямо такъ и явился въ нашу жизнь съ печатью фіаско, понесеннаго имъ въ Европѣ. Разумѣется, когда позволено было курить на улицахъ, такъ никто не отказывалъ себѣ въ этомъ невинномъ удовольствіи, символически выражавшемъ наступленіе періода возрождепія; когда мысль и слово получили нѣкоторую относительную свободу, всякій желалъ этою свободою воспользоваться. Но мы встрѣтили свою маленькую свободу отнюдь не съ такою чистою и цѣльною радостно, съ какою когда-то Европа встрѣтила свою большую свободу. И не только потому, что свобода наша была маленькая. Нѣтъ, тутъ замѣшалось все то же фатальное вліяніе чужого опыта. Европеецъ сбрасывалъ съ себя ветхаго человѣка смѣло, бодро, даже дерзко, „не предвидя отъ сего никакихъ послѣдствій", то-есть никакихъ дурныхъ послѣдствій. А когда намъ пришлось сбрасывать съ себя ветхаго человѣка, эти послѣдствія обнаружились уже въ полномъ размѣрѣ и мы знали это; а потому налагали на себя въ атмосферѣ своей маленькой свободы тяжелыя энитеміи. Возьмемъ примѣръ, удобный по своей безобидности. Когда европейская мысль сбросила съ себя оковы „авторитета", она не знала никакого удержу и не хотѣла знать ничего, кромѣ личнаго самоудовлетворенія; все понять, все узнать, все сущее и долженствующее существовать изъ себя и для себя построить; всякія ограниченія мысль отвергала. Но мы знали, чѣмъ кончился этотъ дерзкій полетъ мысли и потому —явленіе въ высшей степени замѣчательное —при старомъ порядкѣ у насъ были гегельянцы, шеллингіянцы и проч., но всѣ они исчезли въ періодъ возрождепія; если мы и увлеклись въ это время „метафизикой", то только въ формѣ матеріализма, который, по самой сущности своей, сдерживаетъ пареніе свободнаго духа ограниченіями „физики". Но этого мало. Самовольное и самодовлѣющее пареніе свободнаго духа представилось намъ не только со стороны своей ненаучности, а и со стороны почти преступностп. Никогда въ Европѣ не было такихъ пламенныхъ и въ то же время систематическихъ протестовъ противъ „мысли для мысли", „науки для науки", „искусства для искусства", какъ у насъ. Нашей маленькой свободой мы не хотѣли и не могли воспользоваться для себя, для самоуслажденія; мы сдѣлали изъ своей науки, изъ своей философіи и искусства обязанность. Да такія ли мы еще на себя эпи-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4