921 ПИСЬМА ПОСТОРООПЯГО ВЪ РЕДАКЩЮ ОТЕЧЕСТВШНЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 922 мой роднепькій пуще того"... И т. д. Спрашивается, развѣ этотъ несчастный композиторъ не такой же „чужакъ", какъ и Радунцевъ? Около него много людей, и люди эти апплодируютъ ему, ноздравляютъ его, превозносятъ, но во всей этой толнѣ ему не къ кому прислониться въ тяжелыя минуты. Самъ одинъ несетъ онъ бремя жизни и можетъ быть когда-то несъ его съ силою и даже съ презрительною гордостью замыкался въ свое одиночество. Но, наконецъ изнемогъ. Бѣда не только въ томъ, что онъ одинокъ душой, а и въ томъ еще, что при всемъ его одиночествѣ его связываютъ съ людьми какія-то крѣикія, цѣпкія, но пустонорожнія узы, самою нустопорожностью своею плодящія скорбныя недоразумѣнія. Узы эти настолько сильны, чтобы причинять страданіе за страданіемъ, и совершенно безсильны относительно той поддержки, въ которой заключается весь смыслъ какого бы то ни было союза, и ради которой еще Аристотель назвалъ человѣка „общественнымъ животнымъ". Положимъ, что если „нравъ-то у нихъ разный былъ", какъ разсказываетъ Власьевна, то несчастный композаторъ могъ искать опоры въ своей артистической деятельности. Оно, конечно, такъ и было до извѣстной степени, но, какъ человѣкъ чуткій, онъ долженъ былъ понимать, что это собственно только удаленіе изъ жизни въ міръ музыкальныхъ гимновъ къ божеству красоты; что всѣ эти апплодирующіе, „ликующіе, праздно, болтающіе" совсѣмъ ему чужды, и будутъ вести на его похоронахъ именно тѣ пошлые и холодные разговоры, которые они и дѣйствительно вели... Въ очеркѣ „Шестнадцатый номеръ" умираетъ раненый солдатикъ-новобранецъ. Весь очеркъ состоитъ изъ воспоминаній и бреда умирающаго. Кончается бредъ такъ: „Крестъ безиремѣнно сынишкѣ .. чтобы носилъ да помнилъ отца.,. Убили, ахъ, убили меня... За что убили? За что Онашку убили?.. У нихъ своя земля, у насъ своя земля... Зачѣмъ рожь шумитъ? Рожь-то зачѣмъ шумитъ? Кто собирать станетъ?.. Отецъ старъ, одному не управиться... не управиться". И т. д. Вы опять видите одинокаго умирающаго, отъ чего-то оторваннаго и включеннаго въ союзъ, который, не принеся ничего, кромѣ страданій, въ моментъ смерти представляется ему какимъ-то колоссальнымъ недоразумѣніемъ: „За что убили? у нихъ своя земля, у насъ своя земля. И кто будетъ рожь убирать?" Я не буду, разумѣется, слѣдить за соДержаніемъ всѣхъ очерковъ и разсказовъ г. Варанцевича. Вы сами найдете положительно въ каждомъ изъ нихъ все ту же тоску сиротливаго одиночества и коллекцію недоразумѣній,возникающихъизътѣхъузъ,которыя горя и страданій отпускаютъ сколько угодно, аопоры не даютъ. Г. Варанцевичъ иногда нересаливаетъ(йапримѣръ, „Мятель"), иногда плохо справляется съ своимъ матеріаломъ (напримѣръ, „Чужакъ"), слишкомъ злоупотребляетъбредомъ и галлюципаціями, но иногда въ споемъ жизнеонисаніи одинокихъ людей поднимается до дѣйствительно художественныхъ картинъ и образовъ (папримѣръ, „На волю Божью"). Во всякомъ случаѣ всегда и вездѣ онъ занятъ однимъ и тѣмъ же. Мнѣ кажется, что если читатель, познакомившись съ г. Варанцевичемъ, обратится къ столь родственному ему по духу г. Альбову, то и у него найдетъ подъ грудой психіатрическаго балласта ту же живую струю; такъ что, напримѣръ, даже озлобленность героя „Дня итога" нолучитъ очень простое, житейское объясненіе, не нуждающееся ни въ раздвоенномъ сознаніи, ни въ галлюцинаціяхъ, ни въ прочихъ психіатрическихъ украпіеніяхъ. Для обоихъ писателей, очевидно, одна и та же сторона жизни мрачною тѣнью ложится на все, къ чему они прикасаются перомъ; одиночество, при наличности какихъ-то тяжелыхъ, ненужныхъ узъ. Благодарная тема, и не я буду предлагать молодымъ беллетристамъ сойти съ избраннаго ими пути. Это, дѣйствительно, одно изъ самыхъ больныхъ мѣстъ нашей современной жизни. Ые добро быти человѣку едину, это давно сказано, но еще хужебыть человѣку едину, когда онъ въ то жевремя связанъ. Это, впрочемъ, матерія сложная и длинная, а мѣста у меня остается мало, да и не знаю, впрочемъ, скоро ли мнѣ придется къ ней возвратиться. Замѣчу лишь слѣдующее. Г. Варанцевичъ разска-^ залъ цѣлую серію энизодовъ изъ жизни одинокихъ людей и все это выходитъ какъбудто случайно, а у г. Альбова даже до душевной болѣзни включительно. Но когда случайностей такъ много, то онѣ, должнобыть, не случайности; должно быть, во всемъ. строѣ нынѣшней жизни есть что-то такое,, какое-то общее теченіе, опредѣляющее всѣ. эти случайности. А если такъ, то тѣмъ пачеслѣдуетъ бросить возню съ психіатріей ѵ которая вѣдь все равно не настоящая. XII :і! )- Въ недавно вышедшемъ сочиненіи профессора Карѣева „Основные вопросы философіи исторіи" выражается, между прочимъ, почтительное удивленіе передъ извѣстной тріадой Гегеля, которая, но замѣчанііо *) 1884, мартъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4