919 сочиненія н. к. михайловскаго. 920 заброшенныхъ дѣтей", но кромѣ того дѣти являются дѣйствующими лицами и въ другихъ разсказахъ. Г. Баранцевичу удалось даже создать очень трогательную фигурку ребенка-няньки, въ разныхъ варіаціяхъ повторяющуюся нъ разсказахъ: „Кляча", „Одни", отчасти „На волю Божью". Это я, впрочемъ, только мимоходомъ. Меня занимаетъдругая сторона новѣстей и разсказоеъ г. Баранцевича. Г. Баранцевичъ гораздо умѣреннѣе г. Альбова насчетъ психологіи, а нсихіатріи у него, пожалуй, и совсѣмъ нѣтъ; хотя и <шъ любитъ рисовать бредъ и галлюципаціи, но бредятъ и галлюцинируютъ у него не душевнобольные, а просто голодные, холодные, умирающіе, лихорадочные. Оттого ■его легче понять, то-есть легче понять, что именно застилаетъ для него жизнь какимъ-то ирачнымъ и тяжелымъ туманомъ. Выше было сказано, что какъ г. Альбовъ, такъ и г. Баранцевичъ вращаются въ ■сферѣ личной жизни и не предъявляютъ какой-нибудь общественной тенденціи. Можетъ показаться, однако, что какъ-разъ первая повѣсть г. Баранцевича, самая большая (и самая неудачная), отзывается, напротивъ, интересомъ къ вопросу чисто- ■общественнаго характера. Повѣсть называется „Чужакъ". Молодой „баринъ" Радунцевъ женился на креетьянкѣ. Это было дѣломъ настоящей, искренней любви, зародившейся еще въ дѣтствѣ—Радунцевъ и Таня росли вмѣстѣ. Если не самъ Радунцевъ, однако, то его пылкіе молодые товарищи склонны были видѣть въ его ■бракѣ не простое соединеніе любящихъ ■сердецъ. На свадебной нирушкѣ раздавались пламенныя рѣчи о „практическомъ сліяніи съ народомъ", объ „эрѣ обновленія ветхаго интеллигентнаго человѣка" и т. п. Но тутъ же высовываются и острый терніи •будущаго. Родители невѣсты не пришли на свадьбу, „не хотѣли помѣшать барину", а ■сама невѣста обидѣлась одною изъ непо- «ятныхъ для нея пламенныхъ рѣчей и назвала оратора „пасмѣшникомъ". Дѣло было въ Петербургѣ. Для новобрачныхъ пошли тяжелые дни взаимныхъ недоразумѣній и .пепониманій. Наконецъ, Таня убѣжала къ себѣ въ деревню погостить. Черезъ нѣсколько мѣсяцевъ поѣхалъ туда и Радунцевъ и тотчасъ же узналъ, что Таня слюбилась съ молодцоватымъ нарнемъ. Терзаяія ревности и проч. Отецъ Тани, другіе деревенскіе люди, даже сама Таня предлагаютъ ему „поучить" ее, то-есть побить, да тѣмъ и покончить, но Радунцевъ не можетъ бить, не можетъ и простить, вслѣдствіе чего и уѣзжаетъ. Въ этой-то послѣдней чертѣ, въ томъ, что онъ не такъ грубъ, чтобы бить, но и не такъ мягокъ, чтобы простить п забыть, въ этой чертѣ заключается, повидимому, убѣдительнѣйшее доказательство, что онъ „чужакъ" и не имѣетъ ничего общаго съ деревенскимъ міромъ. Можетъ показаться, что этою повѣстью г. Баранцевичъ пожелалъ сказать свое слово въ разговорѣ о „сліяніи съ народомъ", не такъ давно у насъ многихъ очень занимавшемъ. На самомъ дѣлѣ, однако, это совсѣмъ не такъ. Рядомъ съ романомъ Радунцева и Тани идутъ и другіе. Радунцевъ былъ когда-то учителемъ нѣкоей Вѣрочки Рамазаевой, которая его любитъ, что, варочемъ, Радунцевъ узналъ ужъ очень поздно. Одинъ изъ пламенныхъ ораторовъ свадебной пирушки, Рѣзцовъ, снимаетъ у матери этой Вѣрочки мельницу; ему, .какъ онъ самъ говоритъ, „ветхаго человѣка сбросить удалось", онъ совсѣмъ освоился въ мужицкой жизни. Но на бѣду онъ полюбилъ Вѣрочку Рамазаеву, изъ каковой бѣды выпутался, впрочемъ, благополучно: „прозрѣлъ вб-время, а прозрѣвши, увидѣлъ, что барышня есть, дѣйствительно, барышня, и всѣ ея порыванія были просто „силъ избытокъ!" Эта, такъ сказать, любовная кадриль намекаетъ, что если бы пары расположились иначе, такъ не было бы, можетъ быть, и драмы, ибо Рѣзцовъ не „чужакъ" въ деревнѣ, а слѣдовательно, и вся исторія „сліянія" получила бы совсѣыъ иное освѣщеніе. Очевидно, центръ тяжести повѣсти лежитъ не въ „сліяніи", а въ томъ сиротствѣ и одиночествѣ, на которыя обречены люди, нелѣпо сталкиваемые и расталкиваемые злой судьбой. Это и есть преобладающій мотивъ повѣстей и разсказовъ г. Баранцевича, такъ что даже неопредѣленное заглавіе всего сборника „Подъ гнетомъ" можно бы дополнить; „Подъ гнетомъ одиночества". Непосредственно за „Чужакомъ" слѣдуетъ очеркъ „Власьевна". Умеръ талантливый комнозиторъ, и его старая кормилица Власьевна разсказываетъ: „Вѣкъ свой одинъ-одинешенекъ такъ и прожилъ, хотя и много было народу около. Барыня-то, Богъ прости, не любила, знать, сердечпаго. Все только гости да гулянья, да балы, да обѣды, Разныя новыя новости, да выдумки, да наряды, и все-то изъ его кармана. Измучили его, въ конецъ измучили, а онъ, голубчикъ, такой слабенькій былъ, худенькій... Въ послѣднее-то время боленъ сталъ, скучный такой сдѣлался, кажись, свѣтъ ему не милъ... Нравъ-то у нихъ разный былъ. Онъ-то, желанный, все больше къ дому склонность имѣлъ, а она фитьфить, по гостямъ и поѣхала... А тутъ еще разные слухи нехорошіе пошли, заскучалъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4