917 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦІЮ ОТБЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 918 лептическіе припадки „идіота", то это еще не значитъ, чтобы онъ „изображалъ всѣ глубины души человѣческой". Напротивъ, въ его психологіи, роющейся въ разныхъ злобныхъ наслажденіяхъ и другихъ подобныхъ вычурпостяхъ, пропасть произвольнаго и фальшиваго. Прямо доказать этого нельзя, потому что, какъ въ самомъ дѣлѣ докажешь, что такой-то фактъ не могъ вызвать такого-то дупіевнаго движенія и т. п.? Но Достоевскій былъ не только беллетристъ, а и публицистъ, онъ не только изображалъ, а и предъявлялъ нравственно- политическая сужденія, въ которыхъ, пожалуй, и можно найти доказательства фальшивости и произвольности его психологіи. Дѣйствительно, мы имѣемъ такое драгоцѣнное по своей поучительности для молодыхъ писателей доказательство. Извѣстно, что съ самаго начала своего „Дневника писателя" (тогда еще печатавшагося въ „Гражданинѣ") Достоевскій очень негодовалъ на слабость нашихъ присяжныхъ къ оправдательнымъ вердиктамъ. „Прямо скажу, писалъ онъ:— строгимъ наказаніемъ, острогомъ и каторгой вы, можетъ быть, половину спасли бы изъ нихъ (преступниковъ). Облегчили бы ихъ, а не отяготили. Самоочищенге страданіемъ легче, говорю вамъ, легче, чѣмъ та участь, которую вы дѣлаете многимъ изъ нихъ сплошнымъ оправданіемъ ихъ на судѣ. Вы только вселяете въ ею душу ципизмъ, оставляете въ немъ соблазнительный вопросъ и насмѣшку надъ вами же, надъ судомъ вашимъ, надъ судомъ всей страны. Вы вливаете въ его душу безвѣріе въ правду народную, въ правду Божію". Достоевскій —одинъ изъ нашихъ извѣстнѣйшихъ сердцевѣдовъ, а потому ему ктонибудь, пожалуй, и повѣрилъ; съ горечью, съ болью, но повѣрилъ. Но если этотъ повѣрившій дожилъ до 1876 года, такъ онъ имѣлъ удовольствіе прочитать въ „Дневникѣ" же слѣдующія, блистающія мягкостью строки: „Много выпесетъ она изъ тторт? Не ожесточится ли душа, ме развратится ли, не озлобится ли навѣки? Кого когда поправила каторга? И главное— все это при совершенно неразъясненномъ и не опровергнутомъ сомнѣніи о болѣзненномъ аффектѣ тогдашняго беременнаго ея состоянія. Опять повторяю, какъ два мѣсяца назадъ: лучше ужъ ошибаться въ милосердіи, чѣмъ въ казни. Оправдайте несчастную, и авось не погибнешъ юная душа, у которой, можетъ быть, столь много еще впереди жизни и столь много добрыхъ для нея зачатковъ. Въ каторгѣ же, навѣрное, все погибнетъ, ибо развратится душа". Итакъ, съ одной стороны, каторга никого никогда не поправила, и душа въ ней навѣрное погибнетъ, а съ другой стороны,, каторга спасительна. Достоевскій могъ бы написать на эти двѣ противоположныя темы, два прекрасныхъ романа, въ которыхъ послѣдующее съ вѣроподобіемъ вытекало бы изъ предыдущаго, что и зачлось бы ему за. глубокій психологическій анализъ, тѣмъболѣе, что онъ приэтомъ, конечно, мучительски игралъ бы на нервахъ читателяНо изъ этого нервнаго раздраженія непроистекло бы, однако, правдиваго представленія о вліяніи каторги... Г. Альбовъ тоже играетъ на нервахъчитателей; слабѣе, разумѣется, чѣмъ Достоевскій, но съ такою же тщательностью' и съ такою же ненужностью, ибо изъ его- „Дня итога", растянувшагося на семь нечатныхъ листовъ, все-таки не вышло настоящаго психіатрическаго этюда, да и фигура Глазкова, просто какъ житейскаго типа, остается вполнѣ невыясненною. Не можемъ мы, значитъ, отвѣтить и на поставленный нами себѣ вопросъ, какія стороны жизни наводятъ мрачный колоритъ на писанія г. Альбова? Послѣ утомительнаго „Дня итога" читатель поистинѣ отдыхаетъ на „Воспитанів Лёльки". Это первая часть повѣсти, носящей вычурное и ничѣмъ не оправданное общее заглавіе „О людяхъ, взыскующихъ града". „Воспитаніе Лёльки" представляетъ. рядъ жанровыхъ картинокъ, свободныхъ отъ всякой психіатріи и свидѣтельствующихъ о большой наблюдательности и талантливости автора. Зато вторая часть- „Взыскующихъ града", озаглавленная „Сутки на лонѣ природы", хотя и не содержитъ въ себѣ прямо психіатріи, но переполнена такъ называемымъ психическимъ анализомъ; есть тутъ, кромѣ того, и бредъ, и галлюцинаціи, и длиннѣйшія, мучительныя воспоминанія героини, вслѣдствіе чего эти сутки и доводятся благополучно до размѣра восьми слишкомъ печатныхъ листовъ. Наконецъ, третья и послѣдняя повѣсть въ сборникѣ называется „Конецъ Невѣдоыой улицы". Это опять живыя, талантливо написанныя жанровыя картинки, подъ конецъ испорченныя, однако, непомѣрной психологіей, бредомъ и галлюцинаціями, впрочемъ^ не больныхъ, а только пьяныхъ людей. Симпатичную струйку въ повѣстяхъ гАльбова составляетъ интересъ къ дѣтской жизни (все „Воспитаніе Лёльки", начало- „Конца Невѣдомой улицы"), такъ мадог вообще говоря, занимающей нашихъ беллетристовъ. Но гораздо сильнѣе пробивается эта симпатичная струйка у г. Баранцевича. Два его разсказа (и притомъ едва ли не лучшіе)—„На волю Божью" и „Одни" такъ и называются „Изъ жизни
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4