915 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 916 мой фабулѣ. Такъ, Глазковъ попадаетъ, подобно герою „Записокъ изъ подиолья", на прощальную пирушку къ отъѣзжающему бывшему товарищу, съ которымъ, равно какъ и со всѣмъ его кругомъ, давно не имѣетъ ничего общаго. Глазковъ говорить тамърѣчь на замысловатую тему о „блаженствѣ поклоняться себѣ", опять-таки совершенно во вкусѣ Достоевскаго. А резоны, которыми демонъ Глазкова убѣждаетъ его въ необходимости для него самоубійства, если и не буквально повтора ютъ собою теорію самоубійства Кириллова въ „Бѣсахъ", то очень напоминаютъ ее своею вычурностью. Въ подтвержденіе всего этого я уже не стану больше дѣлать выписки изъ „Дня итога". Посмотримъ лучше, въ чемъ состоитъ разница между учителемъ и ученикомъ. Разница прежде всего, конечно, та, которая всегда заставляетъ предпочитать „оригиналы спискамъ". Объ этомъ не стоило бы даже, можетъ быть, упоминать, если бы не одно маленькое осложненіе. Дѣло въ томъ, что, несмотря на преимущества, даваемыя оригиналу его талантомъ, сравнительная бледность списка имѣетъ ту выгоду, что не съ такою уже чрезмѣрностыо терзаетъ нервы читателей и не такой ужъ рогъ изобилія униженій выливаетъ на героевъ. А затѣмъ любопытно слѣдующее обстоятельство: Въ записной книжкѣ Достоевскаго, напечатанной въ недавно вышедшемъ томѣ его сочиненій, между нрочимъ, читаемъ: „Меня зовутъ психологомъ; не правда, я лишь реалистъ въ высшемъ смыслѣ, то-есть изображаю всѣ глубиныдушичеловѣческой а.Здѣсь, очевидно, описка или опечатка, вмѣсто „меня зовутъ психологомъ" надо, конечно, читать: „меня зовутъ психіатромъ" , во-первыхъ, потому что Достоевскаго „зовутъ" именно такъ, а во-вторыхъ, и по общему смыслу этого самооправданія. Ту же мысль выражаетъ Достоевскій въ одномъ изъ нисемъ къ г. Страхову но поводу романа „Идіотъ": „У меня свой особенный взглядъ на дѣятельность въ искусствѣ; и то, что большинство называетъ почти фантастическимъ и исключительнымъ, то для меня иногда составляетъ самую сущность дѣйствительнаго. Обыденность явленій и казенный взглядъ на нихъ, по-моему, не есть еще реализмъ, а даже напротивъ. Въ каждомъ номерѣ газетъ вы встрѣчаете отчетъ о самыхъ дѣйствительныхъ фактахъ и о самыхъ мудреныхъ. Для писателейнашихъ они фантастичны, да они и не занимаются ими; а между тѣмъ, они дѣйствительность, потому что они факты. Кто же будетъ ихъ замѣчать, ихъ разъяснять и описывать? они поминутны и ежедневны, а не исключительны". Многое можно бы было сказать объ этихъ разсужденіяхъ Достоевскаго, но я не хочу уклоняться въ сторону и только подчеркиваю то обстоятельство, что разсужденія эти излагаются по поводу „Идіота", центральную фигуру котораго составляетъ эпилептикъ. Такимъ образомъ, рисуя эпилептиковъ, маніаковъ, юродивыхъ, галлюцинантовъ, субъектовъ съ раздвоеннымъ сознаніемъ и проч., Достоевскій былъ твердо увѣренъ, что это совсѣмъ не психіатрическій матеріалъ и не что-нибудь исключительное, а просто „глубина души человѣческой" въ самой обыденной дѣйствительности. Господипъ же Альбовъ рѣшительно надписываетъ на своемъ разсказѣ: „Психіатрическій этюдъ". Это показываетъ, что г. Альбовъ, усвоивъ себѣ пріемы, манеры, даже типы Достоевскаго, не заразился имъ, однако, до самаго корня. Это, къ счастію, только подражаніе, нѣчто наносное, отчего г. Альбовъ можетъ отдѣлаться. И чѣмъ скорѣеонъотдѣлается, тѣмъ, разумѣется, лучше. Жанръ Достоевскаго совсѣмъ особенный, исключительный, лично ему принадлежащій. Что бы онъ ни толковалъ о „глубинахъ души человѣческой", но эпилептикъ есть субъектъ патологическій, и, къ счастію, пока исключительный. Будучи самъэпилептикомъ, Достоевскій могъ, конечно, какъ никто изобразить чувства эпилептическаго князя — „Идіотъ"—но именно поэтому г. Альбовъ, лишенный такого печальнаго преимущества, можетъ быть въ этомъ отношеніи только слабой, неточной копіей съ яркаго и правдиваго оригинала. Понятное дѣло, что тщательное изученіе той или другой болѣзни можетъ замѣнить соотвѣтственный тяжелый внутренній опытъ. Но, по всѣмъ видимостямъ, г. Альбовъ такимъ тщательнымъ изученіемъ не занимался, а довольствовался случайными паблюденіями ируководствовался тою общею, но совершенно неправильною мыслью,чторазстроенномудухуприличествуетъразнообразная чепуха и фантастичность. Г. Альбову, равно какъ и нѣкоторымъ другимъ нашимъ молодымъ беллетристамъ слѣдуетъ помнить слова Гризингера: „Поэтическія и моралистическія представленія не только безполезны и теоретически ошибочны, но положительно вредны въ нрактическомъ отношеніи. Они дали людямъ, не знающимъ дѣла, такія представленія о душевныхъ болѣзняхъ, которыя не имѣютъ даже и отдаленнаго сходства съ дѣйствительностью, и когда представленія эти не соотвѣтствуютъ ей, у такого человѣка является сомнѣніе, дѣйствительно ли это душевная болѣзнь. Какъ наивно удивляются многіепосѣтителидомаумалишенныхъ, представлявшіе себѣ егожителей совсѣмъиначе!" Слѣдуётъ также помнить, что если Достоевскій мастерски передалъ, напримѣръ, эпи-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4