913 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦІЮ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПНСОКЪ. 914 подмываемый какпмъ-то упоеніемъ здобы. Катя, ■присѣвгаая было на дпвапъ, тоже стояла теперь протпвъ него, вся помертвѣвъ, безъ кровинки на ліщѣ. „—Да, и я скажу, я скажу, наконецъ! Благо вы опять прилетѣлп, нѣжная голубица, къ сво- ■ему голубку. Квартира поближе! Ха! Удобнѣй цѣловаться п миловаться. Еще бы! О, чортъ! Что до того, что я отт, васъ тогда съ квартиры сбѣжалъ? Пустое! А когда, иесыотря на то, вы все-таки ко мнѣ придралп, оттуда, съ Песковъ, и я вась прогналъ отъ себя.. Это тоже вѣдь вздорт,! Экая важность! Бѣснуется чудной человѣкь, самъ не зная съ чего. А права-то, права все-таки надо мной вы имѣете! Вѣрно, вѣдь, Катенька? Такъ вѣдь я и самъ это знаю! Вѣдь самъ же я своими руками надѣлъ петлю на се6я въ ту несчастную ночь... будь она проклята! И, что всего хуже въ этой подлой игрѣ, я вѣдь и дѣйствительпо по рукаыъ и ногамъ въ вашей власти. Хоть бы поводъ-то какой вы мнѣ дали васъ оскорбить... еслибъ я хоть единое рѣзкое слово отъ васъ услншалъ... а то и этого нѣтъ, вѣдь даже и этого нѣтъ! Отъ васъ только покорность и преданность рабская, и любовь безкорыстная, н всякая штука... вѣдь вотъ въ чемъ вся подлость, въ чемъ ваша-то сила!. Она-то п рѣжетъ хуже ножа, жилы вытягиваетъ. Пойми же, пойми же ты, наконецъ, что мнѣ невтерпеж!.!. . Я скоро съ ума сойду. Ыѣтъ мучнтельнѣп этакой пытки. Сносить твоп нѣжностп п не имѣть даже духу сказать тебѣ прямо въ глаза, что я тебя ненавижу! ненавижу! ненавижу!!" Это было наканунѣ „дня итога", а въ самый этотъ роковой день Глазковъ просилъ у Кати прощенія. Онъ говорилъ: „Оскорбить, оплевать тебя какъ можно больнѣе, жесточе —вотъ что у меня было въ виду, и къ этому я даже готовился, цѣлыхъ два дня готовился и думалъ объ этомъ, наслаждался впередъ". Объясненіе же такому дикому поведеніюГлазковъдаетъслѣдующее: „Я знаю, ты душу готова положить за меня, ненужно этого, совсѣмъ-ненужно! Не могу я принять ничьей жертвы; она мнѣ насмѣшкой, оскорбленіемъ кажется, потому что я самъ себя ненавижу! Пойми же ты мое іюложеніе: сознавать себя за ничтожество, презирать иа каждомъ шагу —и принимать поклоненія... О, Господи! Это сверхъ силъ! У меня вѣдь все-таки честность-то, по крайней мѣрѣ, осталась, совѣсти-то хоть капелька есть!" Итакъ, вотъ мотивы злобной жестокости Глазкова: во-первыхъ, мотивъ, такъ сказать, хирургическій—кончить сразу отиошенія, которыя иначе Івсе равно кончились бы, но дослѣ лишнихъ мученій; во-вторыхъ, мотивъ чисто личнаго свойства—Глазковъ такъ глубоко сознаетъ свое ничтожество, что его до озлобленія оскорбляетъ поклоненіе, преданность, вѣра въ него. Но съ Глазковымъ былъ вотъ еще какой случай въ тотъ же роковой день итога. Встрѣтилъ онъ въ Румянцевскомъ скверѣ, повидимому,- мѣщаноч ку, оскорбленную любовникомъ и потому съ горя выпившую. Разговоръ начался съ того, что женщина попросила у нашего героя защиты отъ приставаній какого-то уличнаго донъ Жуана, а потомъ, будучи навеселѣ, стала въ запутанныхъ словахъ излагать свое горе, упомянувъ мимоходомъ, что такъ полна имъ, этимъ горемъ, что вотъ сегодня „даже ничего и не ѣла". Глазковъ, съ своей стороны, судилъ такъ, что передъ нимъ „беззащитное, въ иолномъ, трагическомъ смыслѣ беззащитное существо, одно среди холоднаго беззащитнаго города". И вдругъ — „внутри Глазкова шевельнулось желапіе сдѣлать что-то такое, совсѣмъ неожиданное; желааіе пока еще смутное, но настойчивое, дикое, сумасшедшее желаніе, которое охватило его предвкушеніемъ особеенаго, жгучаго наслаждепія. Онъ даже иачалъ дрожать... — Господи, какъ это хорошо, что я встрѣтила васъ! Вѣдь это, должно быть, судьба... Какъ это странно; совсѣмъ васъ не знаю, а между тѣмъ, точно сижу я съ самымъ лучшимъ знакомымъ... Вы, кажется, такой отличный п добрый... ей-Богу! Кто бы другой съ . таким ь участіемъ... Глазковъ вдругъ захохоталъ. — Ну, еще бы! Знаете что? Вы, вотъ, говорите, не ѣлп... въ кармашкѣ, значить, тово... Что если я вамъ предложу. (Онъ пріостановился и пристально, жадно слѣдилъ за выраженіемъ ея лица). Пойдемте въ померъ со мной! У меня въ карманѣ, кажется, пятишшща есть... АѴ для иерваго дебюта отлично! Надо же когданибудь вамъ начинать... Онъ смотрѣлъ и ждалъ что будетъ. Сперва она широко открыла глаза, вѣроятло, не сразу понявъ, потомъ вдругъ отшатнулась... И, странное дѣло, въ эту минуту, этимъ оцѣпенѣвшпмъ взглядоаъ и всѣмъ выраженіемъ лица она ему ужасно напомнила Катю Ершову въ тоть памятный вечеръ, когда онъ сразплъ ее неожиданной выходкой". Въ этомъ эпизодѣ хирургическій мотивъ не могъ имѣть ыѣста, потому что не было никакой надобности въ операціи; произошла только случайная уличная встрѣча. Что касается мотива личнаго, то если бы онъ даже подлежалъ оправданію по существу, то вѣдь незнакомка никакого поклоненія и преданности г. Глазкову не обнаружила. Правда, она назвала его „отличнымъ и добрымъ", но уже раньше этихъ будто бы ужасно оскорбительныхъ словъ Глазковъ почувствовалъ „дикое, сумасшедшее желаніе, которое охватило его предвкушеніемъ особеннаго, жгучаго наслаждепія". Вотъ въэтомъ-то жестокомъ наслажденіи му чительства, самодовлѣю - щемъ и въ себѣ самомъ единственный мотивъ заключающемъ, все дѣло. Глазковъ есть точная копія съ героя „Записокъ изъ подполья" Достоевскаго, который (Достоевскій) такъ твердо зналъ, что „человѣкъ деспотъ отъ природы и любитъ быть мучителемъ и .Вы помните, что герой „Записокъ изъ подполья" точно также безъ всякаго посторонняго резона, а единственно для „жгучаго наслажденія" оскорбляетъ женщину предложеніемъ денегъ! Подражаніе идетъ и дальше, въ саЛС, ; А < , ,1..'
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4