911 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 912 назадъ, дабы справиться: это когда же происходитъ? ііъ день итога или за годъ до него? Путаница усиливается еще тѣмъ обстоятельствомъ, что Петръ Петровичъ Глазковъ постоянно галлюципируетъ или, по крайней мѣрѣ, бредитъ, и нужно иногда значительное напряженіе, чтобы помнить, что такая-то, нанримѣръ, встрѣча происходить въ дѣйствительности и не есть галлюцинація, а такая-то есть лишь созданіе больныхъ чувствъ. Все это, въ нреувеличенномъ видѣ, недостатки Достоевскаго, который тоже (и тою же цѣною) любилъ растягивать нѣсколько дней въ цѣлые романы. Затѣмъ огромное мѣсто въ „Днѣ итога" занимаетъ нодробнѣйшее описаніе душевной жизни героя —и здѣсь вліяніе Достоевскаго становится до такой степени сильно, что какъ-то даже неловко за автора. „Психіатрическій этюдъ" начинается такимъ обращепіемъ: „Ну, такъ какъ же, господинъ Глпзковъ? Вы все-таки никакъ не согласны? Да лжете же вы, противъ самого себя лжете! Вы, вотъ, все хотите чѣмъ ни на есть мнѣ глаза отвести... Полноте, что вы-съ! Вѣдь вы же, все равно, согласитесь, тѣмъ кончится, долэюно тѣмъ кончиться —не знаю я, что ли, васъ? Ну, вотъ, вздохнули теперь... Полно ломаться -то, братъ, мы съ тобою вѣдь старые пріятели! Ужъ ссориться-то намъ не приходится. Ну, согласенъ, что ли? Я жду". Изъ дальнѣйшаго оказывается, что это разговариваетъ не какое-нибудь реальное лицо, а объективированный внутренній голосъ самого Глазкова; нѣчто въ родѣ знаменитаго „демона" Сократа. Съ тою, однако, важною разницей, что демонъ греческаго мудреца былъ божественнаго происхожденія и всегда желалъ добра Сократу, тогда какъ демонъ Глазкова золъ, насмѣшливъ, постоянно пугаетъ и терзаетъ героя и толкаетъ его на самоубійство. Это состояніе раздвоеннаго я Достоевскій, по необузданной жестокости своего таланта, довелъ въ „Двойникѣ" до полной реальности демона, до воплощенія его въ настоящаго, второго господина Голядкина. Г. Альбовъ, по счастію, такъ далеко не пошелъ, но вліяніе „Двойника" все-таки несомнѣнно. Между прочимъ, демонъ Глазкова шепчетъ ему: „Собственно, ты аномалія, несоединимое сочетаніе стремленій орла съ суммою силъ божьей коровки; такъ это есть и неремѣнить ты не можешь". Правъ ли демонъ въ этой своей характеристикѣ, или онъ, толкая Глазкова въ Неву, говорить это для пущей язвительной доказательности, объ этомъ читатель судить не можетъ, потому что въ самомъ разсказѣ рѣшительно не видитъ орлиныхъ стремленій. Видно только, что Глазковъ человѣкъ, во.-первыхъ, больной, а во-вторыхъ, злой до совершенно безцѣльной жестокости. За годъ до „дня итога", съ Глазковымъ случилось несчастіе, довольно, вцрочемъ, обыкновенное: дѣвушка, которую онъ любилъ, и которая, какъ ему, совершенно, впрочемъ, неосновательно, казалось, тоже его любила, вышла замужъ какъ-разъ въ то время, когда онъ собирался предложить ей руку и сердце. Это глубоко ранило нашего героя. „До того у него еще были разныя цѣли, стремленія, минутами вѣра въ себя; послѣ того онъ махнулъ рукой на все. Катастрофа показала ему, что онъ раньше все время карабкался на стѣну, и вотъ онъ опустилъ руки, присѣлъ... Точно изнутри его вынули какойто жизненный нервъ... Онъ тогда сладостнозлобно началъ порывать всѣ старыя связи, при встрѣчахъ съ знакомыми пересталъ даже кланяться. То было какое-то смутное метаніе въ пустынѣ". Но пришла весна, а рядомъ съ Глазковымъ занимала комнату швея. Катя Ершова. Разъ вечеромъ сидѣли они вмѣстѣ и вдругъ, какъ-то совсѣмъ нечаянно, случилось такое, что Глазковъ на другой день воніялъ: „Что я надѣлалъ! Боже, Боже, что я надѣлалъ?!" Нечаянно возникшія отношенія тянулись недолго. Разъ Глазковъ явился въ комнату къ Катѣ. „Завтра я переѣзжаю!" мрачно и какъ-то злобно отрѣзалъ онъ ей, что называется, съ бацу. И переѣхалъ, а переѣхавши, разсуждалъ такъ: „Истерзалъ и вадулъ, удравъ воровскпмъ, подлыыъ образоыъ! И отлично! чѣмъ іюдлѣй, тѣмъ лучше! Она теперь, можетъ, мучптся... Превосходно! Пусть это покажетъ ей, съ кѣмъ она дѣло имѣла... Это будетъ лѣкарствомъ. Вы вотъ пламенѣли, обожали, въ пдеалъ производили, пожалуй, всякія тамъ безкорыстныя чувства на алтарь любви приносили, а вотъ теперь понюхайте, чѣмъ кумиръ-то вашъ пахнетъ... Хорошъ? Такъ-то, Катеііька! Можетъ, сами потомъ еще мнѣ спасибо скажете, когда поймете, что все въ Вавшюнѣ нашемъ превратно. А то интрижка съ студептомъ —экая дичь! Можетъ, вѣдь, счастіе вамъ предстоитъ!.. Вдругъ этакъ оболтусъ какой-нибудь наклюнется съ деньгами. Прелестное дѣло! Скажете, небось, не возьмете? Гіе безпокойтесь, возьмете! Лучше, чѣмъ за работой-то такъ убиваться... Возьмете! На то Вавилонъ!" Катя приходить навѣстить Глазкова на новой квартирѣ. Онъ обходится съ ней крайне грубо, объясняя свое поведеніе такъ: „Жестокость нужна! Развѣ хирургъ обращаеть вниманіе на боль, когда рѣжетъ? Компромиссы, уступки —все это слабость" . Однако, встрѣтивъ потомь Катю на улицѣ, Глазковъ размякаетъ, но вслѣдъ затѣмъ опять обозляется и разражается громовою рѣчью: „Онъ вскочилъ съ подоконника п стоялъ посреди комнаты, трясясь все больше и больше,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4