"903 СОЧВПЕШЯ П. К. М0ХАЙЛОВСКАГО. 904 шеиство для г. Стасова слишеомъ скромно), отыѣчаетъ одно очень любопытное обстоятельство. Самъ Гоголь никогда не думалъ опостановкѣ „Занисокъ сумасшедшаго" на сцену, хотя, какъ извѣстно изъ исторіи „Ревизора", очень интересовался сценой и понималъ дѣло. Затѣмъ, сколько у насъ было до сихъ поръ драматическихъ художниковъ, обладавшихъ великими талантами, глубоко любившими и передававшими Гоголя, и всетаки они никогда не думали взять на сцену тоже и Поприіцина. Щепкинъ, Садовскій, Мартыновъ, Васильевъ—какой они дали изумительный рядъ гоголевскихъ личностей". Въ особенности занимаетъ г. Стасова Мартыновъ, которому, при всемъ его проникновеніи духомъ Гоголя, „не пришло въ голову взять и эти иоразителт.ныя сцены, которымъ навѣрное нѣтъ нигдѣ равныхъ во всемъ европейскомъ театрѣ". Въ самомъ дѣлѣ, это любопытно. Ни самому Гоголю, ни его другу Щепкину, ни Мартынову, ни, наконецъ, даже г. Стасову, нынѣ такъсмѣло утверждающему, что во всемъ европейскомъ театрѣ нѣтъ ничего равнаго „Запискамъ сумасшедшаго" г. Андреева-Бурлака, никому не приходило въ голову поставить „Записки" на сцену, а г. Андреевъ-Бурлакъ догадался. Г. Стасовъ во всемъ этомъ только и видитъ догадливость г. Бурлака и недогадливость Гоголя, Щепкина, Садовскаго,Мартынова,Васильева, а я думаю, что вопросъ выходитъ нѣсколько сложнѣе. Не спорю насчетъ догадливости г. Андреева-Бурлака. Это значило бы судить Манлія въ виду Капитолія: г. Бурлакъ имѣетъ успѣхъ, значитъ, догадался. Но меня смущаетъ и скептически настроиваетъ недогадливость цѣлаго ряда другихъ, несомкѣпно компетентнѣйшихъ лицъ. Не оттого ли компетентные люди не ставили „Записокъ" на сцену, что ихъ нельзя или, по крайней мѣрѣ, не слѣдуетъ ставить? Можетъ быть, г. Андреевъ-Бурлакъ только догадливъ, а Гоголь, Щепкинъ, Садовскій, Мартыновъ обладали эстетическимъ чутьемъ? Мнѣ кажется вполнѣ законнымъ поставить этотъ вопросъ, даже не ыелькнувшій передъ умственнымъ взоромъ г. Стасова. Г. Стасовъ называетъ „Записки сумасшедшаго" геніальнымъ нроизведеніемъ. На это можно возразить гоголевскимъ же изреченіемъ. Алексапдръ Македонскій былъ, конечно, великій герой, но зачѣмъ же стулья ломать? Гоголь былъ великій писатель, но зачѣмъ же безъ смысла расточать выспренніе эпитеты? Титулярный совѣтникъ Поприщинъ страдаетъ маніей величія. Кто читалъ хотя бы самыя общія и элементарныя сочиненія но лсихіатріи, тотъ знаетъ, что нерипетіи этой -болѣзпи изображены въ „Запискахъ сумасшедшаго" совершенно произвольно и отнюдь не соотвѣтственно дѣйствительному еяходуГоголь не имѣлъ ни тѣхъ виѣшнихъ знанійѵ которыя нужны для точнаго воспроизведен!® душевнаго разстройства, ни того внутренняго опыта, который позволялъ, напримѣръ^ разстроенному духу Достоевскаго рисовать разстроенный духъ иногда съ изумительнымъ мастерствомъ. Да и едва ли Гоголь имѣлъ съ виду что-нибудь подобное. Во всякомъ случаѣ, въ памяти потомства и въ исторіи литературы „Записки сумасшедшаго"' остаются отнюдь не въ качествѣ психіатрическаго этюда. Блестки несравненнаго юмора,, разсыпанныя вдоль и ноперекъ „Зашісокъ" у увѣковѣчили Поприщина въ качествѣ тина маленькаго человѣка, возмнившаго о себѣ послѣ цѣлаго ряда годовъ сѣренькой, жалкой канцелярской жизни и завравшагося до мартабря. Самый этотъ мартабрь знаменитый никѣмъ не принимается аи зегіеих, какъ подлинная черта разстроеннаго духа. Всякій понимаетъ, что это только остроуміе в литературный нріемъ, и слѣдуетъ, можетъ быть, даже пожалѣть, что Гоголь избралъ. для исторіи Поприщина именно эту рискованную форму. Заставить человѣка говорить или писать вздоръ, еще не значить нарисовать сумасшедшаго, но остроумное слово и въ этихъ произвольныхъ рамкахъ остается остроумнымъ, а изъ-подъ произвольно нагроможденныхъ подробностей якобы сумасшествія все-таки выглядываетъ извѣстный житейскій типъ. Теперь посмотрите, что изъ этого выходитъ у г. Андреева-Бурлака. Я не видалъ. его на сценѣ. Видѣлъ разъ въ далекомъ захолустьѣ нроѣзжую труппу бездарныхь актеровъ, изъ которыхъ одинъ, въ нодражаніе московской знаменитости, тоже читалъ „Записки сумасшедшаго" „въкостюмѣ"^ Это было отвратительно, конечно, благодаря бездарности актера. Г. Бурлакъ, говорятъ, человѣкъ талантливый, но судить объ его исполненіи я могу только по изящному альбому г. Шапиро. Раскрывая альбомъ на любой страницѣ, вы видите человѣка въ бѣльѣ и больничномъ халатѣ и колпакѣ; онъ стоитъ и сидитъ въ разныхъ нозахъ, но все или на больничной кровати, или возлѣ нея, а надъ. кроватью высится дощечка съ надписью^ „Андреевъ-Бурлакъ. Мапіа §ташіІ08а". Чтоэто значитъ? Почему Андреевъ-Бурлакъ, о« которомъ Гоголь никогда не помышлялъ, а не Поприщинъ, Гоголемъ созданный? Мнѣ кажется, одной этой надписи на дощечкѣ. больничной кровати достаточно, чтобы видѣть, какъ произвольно обращается г. Бурлакъ съ Гоголемъ и какъ онъ не только не- „проникся духоаъ", но вовсе и не намѣрешь
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4