899 сочиненія н. к. михайловсеаго . 900 г. Страховъ не говоритъ, а даже замалчиваетъ это осложненіе. Даже біографъ отмѣчаетъ только одну неремѣну, да и то, собственно говоря, не неремѣну, а „особенное раскрытіе того христіанскаго духа, который всегда жилъ въ немъ". Между тѣмъ въ нисьмахъ, какъ вы видѣли, Достоевскій прямо говоритъ объ „измѣнѣ своимъ убѣжденіямъ". Очевидно, дѣло идетъ не о христіанскихъ убѣжденіяхъ, при которыхъ, говоритъ г. Страховъ, Достоевскій всегда былъ и остался, а о какихъ-то другихъ. О какихъ—біографъ опять молчитъ. Зачѣмъ эта недостойная игра съ покойникомъ? Зачѣмъ эти умолчанія и увертки въ родѣ того, что если подъ либерализмомъ разумѣть консерватизмъ, такъ Достоевскій былъ либералъ и т. п.? Дѣло очень просто; біографъ занятъ „болѣе высказываніемъ себя, чѣмъ изображеніемъ его". При основаніи „Времени" Достоевскимъ руководила очень вѣрная мысль, доселѣ, однако, многими не понимаемая (въ томъ числѣ и г. Страховымъ), а именно, что славянофилы и западники, какъ партіи, изжили свой вѣкъ, что наши умственныя силы должны группироваться не но этимъ устарѣлымъ рубрикамъ, выставить иныя знамена. Но такъ какъ мысль Достоевскаго была не ясна, то никакого опредѣленнаго, положительнаго знамени онъ не могъ выставить, Онъ выставилъ только „почву". Какъ тогда относился г. Страховъ къ этой мысли —неизвѣстно, но теперь онъ находитъ неопредѣленность этой „почвы" „выгодною", потому что „подъ нее подходитъ и славянофильство". Вотъ онъ и тянетъ въ эту сторону покойника. Сказать прямо, что Достоевскій былъ славянофиломъ въ моментъ изданія „Времени" —нѣтъ никакой возможности. я Время" слишкомъ торжественно отрицало славянофильство и, вообще, такъ много въ этомъ отношеніи грѣшило, что вызвало слѣдующую грозную отповѣдь г. Аксакова въ видѣ письма къ г. Страхову: „... Вы напрасно ссылаетесь на пащшнленіе „Времени". Хотя оно постоянно кричало о томъ, что у него есть наиравленіе, но никто на это направленіе не обращалъ вниманія. Оно нмѣю значеніе какъ хорошій беллетристическій журналъ, болѣе чистый и честный" чѣмъ другіе, но претензіи его были всѣмъ смѣшны. Тамъ могли быть помѣш.аемы и помѣщались и хорошія статьи... но все это не давало „Времени" никакого цвѣта, никакой силы. Ему недоставало высшихъ нравственныхъ основъ, честности высшаго порядка. Оно имѣло безстыдство напечатать въ программѣ, что первое въ русской лптературѣ провозгласило и открыло существованіе русской народности! Нѣтъ такого врага славянофиловъ, который бы не возмутился этиыъ. Потомъ—это наивное объявленіе, что славянофильство—моментъ отжившііі, а пути къ жизни, новое слово теперь у „Времени"! Славянофилы могутъ всѣ умереть до одного, но направленіе, данное ими, не умретъ, и я разумѣю направленіе во всей его строгости и неуступчивости, не прилаженное ко вкусу петербургской канканирующей публики. Вотъ это волокитство за публикой, это желаніе служить и нашимъ и вашиаъ, это трактованіе славянофиловъ свысока во „Времени" и съ презрѣніемъ въ первой програмыѣ „Времени", это уронило журналъ въ общемъ маѣніи публики, а славянофилы, какъ вы знаете, нигдѣ, ни единышъ словомъ даже не задѣли „Времени", потому что убѣжденія ихъ не вопросъ личнаго самолюбія. Напр., „Время" о повѣстяхъ Кохановской объявляетъ, какъ о явленіяхъ, иропущенныхъ нашей критикой, забывая, что „Русская Бесѣда" въ статьяхъ моего брата и Гилярова первая опредѣлила ея значеніе въ литературѣ!!? Въ Петербургѣ не можетъ издаваться журналъ съ народнымъ направленіемъ, ибо первое условіе для освобожденія въ себѣ нлѣненнаго чувства народности—возненавндѣть Петербурга всѣмъ сердцемъ своимъ н всѣми помыслами своими. Да и вообще нельзя креститься въ христіанскую вѣру (а славянофильство есть не что иное, какъ высшая христіаиская проповѣдь), не отдувшись, не отплевавшись, не отрекшись отъ сатаны". Но кромѣ этихъ, такъ сказать, личныхъ грѣховъ противъ славянофильства „Время" и либеральничало, и Некрасова, и Щедрина у себя печатало, и уваженіе къ европейской наукѣ и цивилизаціи высказывало. Все это г. Страховъ, нынѣ умудренный опытомъ, охотно бы вычеркнулъ. Но такъ какъ вычеркнуть нельзя, и что написано перомъ, того не вырубить топоромъ, то онъ нрибѣгаетъ къ разнымъ окольнымъ путямъ: кое-что замолчитъ, кое-что перетолкуетъ по удобной форму лѣ „если подъ бѣлымъ разумѣть зеленое", кое-что свалитъ на „безсознательность". Бѣда еще въ томъ, что г. Страховъ и до сихъ поръ самъ-то не чистый славянофилъ, а все тотъ же „почвенникъ", то-есть носитель принципа, выгоднаго своею неопредѣленностью. Попробуйте сказать подъ рядъ; Кирѣевскіе, Аксаковы, Юрій Самаринъ, Страховъ... На имени г. Страхова непремѣнно запнетесь. И это вполнѣ естественно, потому что г. Страхову и въ самомъ дѣлѣ не мѣсто въ этомъ ряду, какъ бы кто къ славянофиламъ ни относился. Разныя есть тому причины, но такъ какъ я не спеціально г. Страховымъ интересуюсь, то приведу только одну. Почтенный біографъ не упускаетъ случая сказать какую-нибудь любезность, какъ лично г. Каткову, такъ и направленно „Московскихъ Вѣдомостей".Въ одномъ мѣстѣ онъ говоритъ, напримѣръ, что „Московскія Вѣдомости" со времени нольскаго возстанія „заявили то патріотическое и руководительное направленіе, которое такъ блистательно развиваютъ досихъпоръ". Я понимаю, что отношеніе „Московскихъ Вѣдомостей" къ польскому возстанію могло быть раздѣляемо славянофилами, но чтобы они вообще могли радоваться руководитель-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4