893 ПИСЬМА ИОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЦИЮ ОТЕЧЕСТВЕННЫХЪ ЗАПИСОКЪ. 894 ство перестроится на здравыхъ началахъ и будетъ счастливо! 11 Они никогда бы не согласились, что разъ стуиивъ на эту дорогу, никуда больше не придешь, какъ къ коммунѣ и къ Феликсу Ша. Они до того были тупы, что и теперь бы, у?се послѣ событія, не согласились бы и продолжали мечтать. Я обругалъ Бѣлинскаго болѣе, какъ явленіе русской жизни, нежели какъ лицо. Это было самое смрадное, тупое и позорное явленіе русской жизни. Одно извиненіе —въ неизбежности этого явленія. И, унѣряю васъ, что Бѣлинскій помирился бы теперь на такой мысли: „А вѣдь это оттого не удалось коммунѣ, что она все-таки, прежде всего, была французская, т.-е. сохраняла въ себѣ заразу національности. А потому надо пріискать такой народъ, въ которомъ нѣтъ ни капли національности, и который способенъ бить, какъ я, по щекамъ свою мать (Россію)". И съ пѣной у рта бросился бы вновь писать поганыя статьи свои, позоря Россію, отрицая великія явленія ея (Пушкина) — чтобъ окончательно сдѣлать Россію вакантною иаціею, способною стать во главѣ общечеловѣческаго дѣла. Іезуитизмъ и ложь нашихъ передовыхъ двигателей онъ принялъ бы со счастьемъ. Вы никогда его не знали, а я зналъ и видѣлъ, и теперь осмыслилъ вполнѣ. Этотъ человѣкъ ругалъ мнѣ христианство, и, между тѣмъ, никогда онъ не былъ способенъ самъ себя и всѣхъ двигателей всего міра сопоставить со Христомъ для сравненія. Онъ не могъ замѣтить того, сколько въ немъ и въ нихъ мелкаго самодюбія, злобы, петерпѣнія, раздражительности, подлости, а главное, самолюбія. Онъ не сказалъ себѣ никогда: что же мы поставимъ вмѣсто него? Неужели себя, тогда какъ мы такъ гадки? Нѣтъ, онъ никогда не задумался надъ тѣмъ, что онъ самъ гадокъ; ■онъ былъ доволенъ собой въ высшей степени, и это была уже личная, смрадная, позорная тупость.—Вы говорите, онъ былъ талантливъ? Совсѣмъ нѣтъ". Какая бы доля правды или лжи ни заключалась въ ноказаніяхъ Достоевскаго, но вы видите, что самъ онъ относится къ Бѣлинскому съ такою злобною ненавистью, съ такою наглядною пѣною у рта, какую даже рѣдко встрѣтить можно. Такъ было въ 1871 году. Но подвигаясь по матеріаламъ біографіи отъ этого года назадъ, въ глубь временъ, мы встрѣтимъ все болѣе и болѣе лестные отзывы о Бѣлинскомъ. Въ 1862 году, въ объявленіи о подпискѣ на „Время", Достоевскій нисалъ между нрочимъ: „Еслибъ Бѣлинскій прожилъ еще годъ, онъ бы сдѣлался славянофиломъ, т.-е. нопалъ бы изъ огня да въ полымя; ему ничего не оставалось болѣе; да сверхъ того онъ не боялся, въ развитіи своей мысли, никакого полымя. Слишкомъ ужъ много любилъ человѣкъі Многіе изъ теперешнихъ стоятъ на той же точкѣ, на которой остановился Бѣлинскій, хотя и увѣряютъ себя, что ушли дальше". Ну, а раньше мы уже не встрѣчаемъ иныхъ отзывовъ о Бѣлинскомъ, какъ „благородный человѣкъ" и т. п. Несомнѣнно одно изъ двухъ: или Бѣлинскій совсѣмъ не имѣлъ съ Достоевскимъ тѣхъ разговоровъ, какіе послѣдній ставилъ ему потомъ въ счетъ, или Достоевскій принималъ эти разговоры совсѣмъ не такъ, какъ представлялись они ему въ 1871 году и позже, въ „Дневникѣ писателя". Но мы имѣемъ самыя оиредѣленныя указанія, собственный удостовѣренія Достоевскаго, что когда-то, какіе-то рѣзкіе перевороты въ его взглядахъ на различныя вещи были. Такъ, по свидѣтельству г. Страхова, лѣтомъ 1862 г. онъ „иоѣхалъ въ Парижъ, а потомъ въ Лондонъ, гдѣ видѣлся съ Герценомъ, какъ самъ о томъ упоминаетъ въ „Дневникѣ" „Гражданина". Еъ Герцену онъ тогда относился очень мягко, и его „Зимнія замѣтки" отзываются нѣсколько вліяніемъ этого писателя". Между тѣмъ, въ 1868 г., будучи въ Швейцаріи и узнавъ, что за нимъ почему-то слѣдятъ и въ чемъто нодозрѣваютъ, онъ пишетъ г. Страхову: „каково асе вынесть человѣку чистому, патріоту, предавшемуся до измѣны своимъ преокнимъ убѣжденіямъ, обожающему Государя, —каково вынести подозрѣніе въ какихъ-нибудь спошеніяхъ съ какими-нибудь полячишками или съ „Колоколомъ"... Руки отваливаются невольно служить имъ. Кого они не просмотрѣли у насъ изъ виновныхъ, а Достоевскаго подозрѣваютъ!" Мысль эта до того тревожила Достоевскаго, что, поговоривъ о разныхъ разностяхъ, онъ вновь возвращается къней въ постскрипту мѣ: „Не обратиться ли мнѣ къ какому-нибудь лицу, не попросить ли о томъ, чтобъ меня не подозрѣвали въ измѣнѣ отечеству и въ сношеніяхъ съ полячишками и не перехватывали моихъ писемъ? Это отвратительно! Но вѣдь они должны же знать, что нигилисты, либералы-современники еще съ третьяго года въ меня грязью кидаютъ за то, что я разорвалъ съ ними, ненавижу нолячишекъ и люблю отечество"... Дѣло ясное, кажется, что Достоевскій пережилъ не одинъ переломъ въ своей жизни. Дѣло настолько ясно, что біографы сами его ноневолѣ отмѣчаютъ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, имъ хочется доказать, что Достоевскій чуть не въ утробѣ матери былъ не то чтобы слявянофиломъ, не то чтобы западникомъ, а тою серединою на половинѣ, которую, кажется, самъ онъ назвалъ „почвенникомъ", и которая нынѣ представляется въ литера-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4