81 Г. И. УСПЕНСКІЙ. 82 янъ произведетъ на васъ, можетъ быть, даже прямо отталкивающее впечатдѣніе, но тутъ онъ какъ-то у мѣста, и объясненіе этой умѣстности лежитъ частью въ васъ самихъ, который любитъ, частью въ общемъ выраженіи любимаго лица, въ которомъ отразилось то,, что васъ заставило полюбить. Тѣмъ не менѣе изъяны остаются изъянами и, говоря объ Успенскомъ, мнѣ съ нихъ именно приходится начинать. Успенскій началъ свою литературную дѣятельность отрывками и обрывками, и не только не отдѣлался отъ этой юношеской манеры, но съ теченіемъ времени точно укрѣпнлся въ сознаніи законности и необходимости этого рода литературы. Во „Власти земли " онъ, между прочимъ, съ такими словами обращается къ читателю: „Вы вотъ все жалуетесь, что нѣтъ изящной словесности^ все только о мужикѣ пишутъ. Во-первыхъ, это неправда: вы имѣете ежемѣсячную массу литературныхъ произведеній, написанныхъ вовсе не о мужикѣ, и притомъ весьма изящно. А во-вторыхъ, зачѣмъ вы читаете объ этомъ мужикѣ и, главное, зачѣмъ вы полагаете, что писанія эти надо причислить къ изящной словесности? Посмотрите, пожалуйста, новнимательнѣевъ оглавленіе, и тамъ сказано: „замѣтки", „отрывки"... Какая же это словесность? Это просто черная работа литературы, а съ словесностью вѣроятно надобно покуда повременить. Такимъ образомъ для Успенскаго обрывочность его писаній какъ-то логически связывается съ характеромъ ихъ темы. Но такой логической связи очевидно нѣтъ. Причемъ тутъ собственно „мужикъ", это мы увидимъ впослѣдствіи. А теперь замѣтимъ только, что самъ по себѣ мужикъ можетъ быть, и во всѣхъ литературахъ, въ томъ числѣ и въ нашей, дѣйствительно, бывалъ предметомъ воспроизведенія въ драмѣ, романѣ, повѣсти, вообще „изящной словесности" въ ея законченныхъ формахъ. Какъ бы кто ни смотрѣлъ на романъ Зола «Ьа іегге» или на драму Толстого „Власть тьмы", но вѣдь это во всякомъ случаѣ не отрывки и очерки. Да и почему бы, въ самомъ дѣлѣ, драма, романъ, повѣсть изъ мужицкаго быта невозможны? Очевидно, дѣло въ этомъ случаѣ отнюдь не въ мужикѣ, а въ самомъ Усиенскомъ. И надо же себѣ объяснить, почему это такъ выходитъ, почему человѣкъ такого большого таланта и такой искренней вдумчивости не овладѣлъ законченностью формы. Казалось бы, законченность эта совсѣмъ ужъ пустое дѣло при наличности художественнаго дарованія. Посмотрите кругомъ—и вы увидите, что люди,въ которыхъ есть только микроскопическія крупицы таланта, а иной разъ и тѣхъ нѣтъ, десятки разъ прекрасно справляются сначала съ первой главой первой части, потомъ пишутъ вторую главу и т. д., и наконецъ твердою рукою подписываютъ: „конецъ такой-то и послѣдней части". Должно быть, это штука не хитрая. Не дума,ю, чтобы нашелся человѣкъ, отрицающій талантъ Успенскаго; но возьмемъ самаго въ этомъ отношеніи строгаго и придирчиваго судью, какого вы только себѣ представить можете. Все-таки же онъ не уравняетъ его съ авторами безчисленныхъ, вполнѣ законченныхъ романовъ и повѣстей, сотнями появляющихся въ литературѣ и тѣмъ же числомъ немедленно погружающихся въ море забвенія. И, однако, эти авторы могутъ написать законченное произведете, а Успенскій не можетъ. Любопытно вѣдь это. Далѣе, съ какой стати высоко даровитый беллетристъ занимается публицистикой? Дѣло здѣсьне въ формальныхъ подраздѣленіяхъ литературы, не въ департаментахъ какихънибудь или министерствахъ, съ присвоенными каждому изъ нихъ особыми мундирами, а въ экономіи и естественномъ распредѣленіи литературныхъ силъ. Публицистикой можемъ заниматься и мы, лишенные творческой способности. Конечно, было бы очень хорошо, если бы каждый публицистъ обладалъ и поэтической силой, которая была бы подспорнымъ средствомъ высокой важности, а каждый художникъ, я думаю, даже долженъ быть публицистомъ въ душѣ. Вообще, чѣмъ богаче и разностороннѣе внутренняя природа писателя и его средства воздѣйствія на общество, тѣмъ, разумѣется, лучше. Пусть писатель будетъ одинаково богатъ и творческою силою, и силою логическаго анализа, пусть онъ даже предъявляетъ плоды той и другой силы на бумагѣ. Мильтонъ написалъ „Потерянный рай", но онъ же написалъ и „Защиту англійскаго народа"; въ нашей литературѣ авторъ романа „Кто виновата?" былъ публицистомъ и т. д. Подобныхъ примѣровъ можно привести довольно много. Но когда читателю предлагается смѣшеніе публицистики съ беллетристикой въ тѣхъ пропорціяхъ, какія усвоилъ себѣ въ послѣднее время Успенскій, то читатель, можно навѣрное сказать, находится въ относительномъ проигрышѣ. Назначеніе логическаго анализа — разрѣзать, расчленять живыя явленія; назначеніе поэтическаго творчества, напротивъ—возсоздавать ихъ именно въ ихъ живой цѣльности. Оба эти процесса могутъ имѣть мѣсто въ головѣ одного и того же богато одареннаго писателя, но въ исполненіи на бумагѣ, въ одномъ и томъ же произведеніи имъ очень трудно ужиться рядомъ, не нанося другъ другу ущерба. Послѣднія произведения Успенскаго имѣютъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4