889 письма посторонняго въ рвдакцію отечественныхъ здаисокъ. 890 Достоевскаго и излагая свой предметъ, какъ бы съ нѣкоторымъ косноязычіемъ. Разсказъ г. Страхова, напротивъ, отличается литературными достоинствами. Но по внутреннему содержанію обѣ эти половины біографіи имѣютъ въ себѣ много общаго. И г. Миллеръ, и г. Страховъ въ точности исполняютъ пророчество г. Майкова—„болѣе высказывая себя, нежели изображая его". Оба хлопочутъ рго йото 8иа. Г. Мнллеръ все не можетъ забыть, какъ неласково отнесся къ его первому литературному нроизведенію Добролюбовъ и, разсказавъ эту исторію (безъ именъ, впрочемъ), прибавляетъ: каково же было жить въ такое время Достоевскому! Г. Страховъ тоже не можетъ забыть, что по случаю одной его статьи во „Времени" была заподозрѣна его благонамѣренность; поэтому онъ обязательно сообщаетъ, что былъ воспитанъ въ патріотическихъ чувствахъ и всегда писалъ очень хорошія статьи противъ нигилистовъ, что статьи эти хвалили и Аполлонъ Григорьевъ, п Достоевскій и проч., и проч. Все это довольно смѣшно и надоѣдливо, но большой бѣды еще не составляетъ. Бѣда и не въ томъ, что оба біографа желаютъ воспользоваться случаеыъ для возвеличенія своего направленія. Это дѣло, пожалуй, законное, но надо умѣть его дѣлать, а этого-то умѣнья у біографовъ и не хватаетъ. Прежде всего, самое это ихъ направленіе, несмотря на разныя многословныя разъясненія, остается двусмысленнымъ и неоиредѣленнымъ, потому что нельзя же, въ самомъ дѣлѣ, видѣть что-нибудь опредѣленное въ такой, напримѣръ, вѣроятно, очень глубокомысленной фразѣ г. Страхова: „Что дибералъ по сущности дѣла долженъ быть въ болыпинствѣ случаевъ консерваторомъ, а не прогрессистомъ и ни въ какомъ случаѣ не революціонеромъ—это едва ли многіе знаютъ и ясно понимаютъ. Такой настоящій либерализмъ Ѳедоръ Михайловичъ сохранялъ до конца своей жизни, какъ долженъ его сохранять всякій просвѣщенный и не ослѣпленный человѣкъ". Что касается нониманія біографами чужихъ направленій и умоположеній, то образчикомъ можетъ служить слѣдующее разсужденіе г. Миллера. Нужно ему доказать неустойчивость мнѣній Бѣлинскаго. Пожалуй, тутъ и доказывать нечего, потому что кто же не знаетъ, что „у Бѣлинскаго одновременно сказывались различныя теченія мысли". Но г. Миллеръ вспоминаетъ по этому случаю разсказъ Достоевскаго о томъ, какъ Вѣлинскій любилъ смотрѣть на строившуюся тогда Николаевскую желѣзную дорогу и этимъ „отводить себѣ душу"; а затѣмъ прибавляетъ унее отъ себя: „Подобныя восторженныя отношепія къ капиталистическому предпріятію, конечно,, мудрено бы было найти у истаго соціалиста". Выходитъ звучно, рѣшительно и неумно. Не говоря о томъ, въ какой мѣрѣ именно Николаевской дорогѣ приличествуетънаименованіе „капиталистическаго преднріятія", г. Миллеръ немножко забываетъ, что всякая желѣзная дорога есть улучшенный путь сообщенія, независимо отъ того, капиталистическое она предпріятіе или иное. Весьма поэтому простительно было даже „истому соціалисту" радоваться въ бездорожные сороковые годы тому, что онъ можетъ быстро получать письма, книги, газеты, да и самъ съѣздить изъ Петербурга въ Москву или обратно. Столь простое объясненіе противно глубокому уму г. Миллера; веревка, говорить онъ, пустяки, „веревка—вервіе простое". А, впрочемъ, онъ и относительно „вервія" не очень силенъ. Не мѣшало бы ему знать, что нынѣшній соціализмъ и соціализмъ временъ Бѣлинскаго разнствуютъ; пусть онъ, напримѣръ, припомнитъ отношеніе одного изъ тогдашнихъ учителейсоціализма, Сенъ-Симона, къ улучшеннымъ путямъ сообщенія вообще и роль сенъ симонистовъ Перейръ въ постройкѣ французскихъ желѣзныхъ дорогъ. Столь глубокомысленно понимая свое собственное и чужія направленія, біографы, естественно, путаются въ своемъ глубокомысліи и тискаютъ, и комкаютъ бѣднаго Достоевскаго безъ всякой церемоніи. Въ этомъ, впрочемъ, ийъ значительно помогаетъ самъ Достоевскій, какъ прямо смутностью мпогихъ своихъ взглядовъ, такъ и косвенно тѣмъ, что пристрастился къ воспоминаніямъ тогда, когда въ немъ значительно ослабѣла самая способность воспоминанія. Больной, раздраженный, страдавшій эпилепсіейѵ самъ часто жаловавшійся на слабость памяти, онъ въ послѣднее время своей жизпи охотно обращался къ прошлому и часто не только невѣрно освѣщалъ свои и чужіе поступки, слова и мысли, но просто говорилъ то, чего не было и быть не могло., Всѣ эти воспоминанія, сохранившіяся въ. „Дневникѣ писателя" въ позднѣйшихъ. письмахъ и въ неизвѣстной мнѣ, часто цитируемой г. Миллеромъ автобіографіи, продиктованной Достоевскимъ для заграничнаго изданія, біографы собираютъ тщательно, но безъ всякой критики. Надо замѣтить, что біографы отлично знаютъ и не могутъ, конечно, не знать объ этой слабости памяти Достоевскаго. Такъ. въ „Дневникѣ писателя" за 1877 годъ Достоевскій разсказываетъ, какъ онъ писалъ „Бѣдныхъ людей"; г. Миллеръ дѣлаетъ при этому одну поправку совершенно ничтожнаго свойства (относительно того, сколько.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4