«ФИ- ! ' І|:І ■шИШн іН Ііі ■ ^■ реI іі іі і Лі I ! | |! 879 СОЧИНЕНІЯ И. К. МИХАИЛОВСКАГО. 880 ш г! тѣ ІІій И!!к; 11: лШі фчІ' 'і ННш Іг ! 0 'Ш ІІІІ1 ііі І1 !" Чрі: іж;! ІІІ щ.: ■«, въ противность увѣщаніямъ г. Майкова, сообщаютъ адресы всѣхъ квартиръ, на которыхъ когда-либо жилъ покойникъ. Не говорю и о той торопливости, съ которою г. Миллеръ ежеминутно выстанляетъ самого себя для пополненія чужихг, не важныхъ сообщеній своими собственными, неважными въ превосходной степени. Вотъ, напримѣръ, братъ Достоевскаго сообщаетъ, что была у нихъ кормилица и разсказывала сказки и „нѣкоторыя сказки казались для насъ очень страшными". Г. Миллеръ къ этому извѣстію прибавляетъ отъ себя въ примѣчаніи: „Такъ какъ онѣ разсказывались въ темнотѣ, то этимъ, можетъ быть, и объясняется то, что Ѳ. М. въ дѣтствѣ боялся темноты (какъ самъ разсказывалъ)".Такихъ наивныхъ пустяковъ разсыпано въ книгѣ многое множество. Но вотъ цѣлый отдѣлъ біографическяхъ матеріаловъ, который смѣло можно считать совершенно ненужнымъ. Была у Достоевскаго записная книжка, куда онъ заносилъ отрывочныя замѣчанія, отдѣлышя мысли, даже слова, вообще отмѣтки того, что во время изданія „Дневника писателя" приходило ему мелькомъ на умъ и подлежало развитію въ „Дневникѣ". Эту записную книжку господа составители напечатали. Получается, напримѣръ, слѣдующее: „Я вѣдь толкую о томъ, что, если возможно, бросить совсѣмъ текущее, а невозможно —сократить его до самаго крайняго минимума, до послѣдней нищеты, прибѣдниться, сѣсть у Европы на дорожть, прося почти милостыньку, а межъ тѣмъ работать у себя на задахъ, поливать корни, ходить за ними, нѣжить, холить, все для корней, и помнить: Россія, положимъ, въ Европѣ, а главное въ Азіи. Въ Азію! Въ Азію!" Подчеркнутыя мною слова содержать въ себѣ какую-то мысль, очевидно очень занимавшую Достоевскаго, потому что черезъ нѣсколько строкъ читаемъ: „Мужикъ, пьянство, безсудность: пропадай все, буду и я кулакомъ. Правды нѣтъ. Востокъ, Азіи, желѣзныя дороги, живемъ для Европы. Экономія. 4 вмѣсто 40, прибѣдпиться, сѣсть на дорожкѣ. Петръ Великій сдѣлалъ бы". А на слѣдующей страницѣ опять; „Намъ нужно прибѣдниться, сѣсть на дорожкѣ! а межъ тѣмъ про себя внутри созидаться". Можетъ быть, въ этихъ таинственныхъ словахъ заключается какаянибудь очень цѣнная мысль, но въ такомъ видѣ, какъ она есть, она имѣетъ рѣшительно такое же значеніе, какъ „проба пера, проба пера, проба пера изъ гусинаго крыла". Потому что, вѣдь, и въ самомъ дѣлѣ это не больше, какъ проба пера и печатать ее, очевидно, не представлялось никакой надобности. Нельзя, однако, сказать, чтобы записная книжка Достоевскаго, ничего не уясняла. Но то, что она уясняетъ, способно возбудить именно только жалость къ высоко-талантливому покойнику. Она уясняетъ поразительную неподготовленность Достоевскаго къ той роли учителя и „властителя думъ", которая ему такъ усердно доселѣ навязывается, и которую онъ, къ несчастію, и самъ очень хотѣлъ играть. На поляхъ записной книжкизначатсяразныя рубрики: „финансы" , „конституція", „землевладѣніе", опять „финансы", „экономическія реформы" и проч. Подъ рубрикой „землевладѣніе" читаемъ слѣдующую удивительную мысль: главная причина, почему помѣщики не могутъ сойтись съ народомъ и достать рабочихъ—это потому, что они не русскіе, а оторванные отъ почвы европейцы". Встрѣчаются въ записной книжкѣ и вѣрныя и ясныя мысли, но поразительно тотъ наивно дѣловой видъ, съкоторымъ „властитель думъ" записываетъ подъ рубрикой „вѣчныя экономическія реформы" такое, напримѣръ, открытіе: „Облегчить народъ, напримѣръ, уничтоженіемъ налога на соль. Гдѣ взять денегъ? Для этого непремѣнно и неотложно обложить налогомъ высшіе богатые классы и тѣмъснять тягости съ бѣднаго класса". Записывая эту мысль (а то вѣдь забудешь, пожалуй), Достоевскій, можетъ быть, былъ серьезно увѣренъ, что онъ выдумалъ такую новую штуку, до которой ни одинъ европеецъ не додумался. Или вотъ, подъ совсѣмъ неподходящей рубрикой „о финансахъ": „Говорятъ, наше общество не консервативно. Правда, самый историческій ходъ вещей (съ Петра) сдѣлалъ его не консервативнымъ. А главное: оно не видитъ, чтб сохранять... Все у него отнято, до самой законной иниціативы. Всѣ права русскаго человѣка—отрицательныя. Дайте ему кое-чтоположительное, и вы увидите, что онъ будетъ тоже консервативенъ. Вѣдь было бы что охранять. Не консервативенъ онъ потому, что нечего охранять (курсивъ Достоевскаго). Чѣмъ хуже, тѣмъ лучше, это вѣдь не одна только фраза у насъ, а, къ несчастью, самое дѣло". Въ словахъ этихъ очень ясно и наглядно выражена очень вѣрная мысль, но каково же было шатаніе властителя думъ, если, имѣя эту мысль и въ головѣ, и въ записной книжкѣ, онъ неустанно твердилъ, что надо „искать себя въ себѣ", а всякія тамъ реформы и „права" —чисто внѣшній вздоръ! Скажутъ, можетъ быть, что нечего иронизировать насчетъ „властителя думъ", всякій, дескать, знаетъ, что не нознаніями своими „властвовалъ" Достоевскій, а чѣмъто другимъ. Я-то очень хорошо это знаю, но незачѣмъ тогда и навязывать Достоевскому роль представителя политической про-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4