«73 ПИСЬМА ПОСТОРОННЯГО ВЪ РЕДА.КЦШ ОТЕЧКСТВЕНЦЫХЪ ЗАПИСОКг. 874 ■«твѣ (непреыѣнно объ искусствѣ), такъ это и будутъ настоящіе аристократы. Я не хочу «смѣяться надъ г. Эртелемъ и не стану «риводить смѣшныхъ вещей, нроистекаю- «щихъ изъ такого представленія объ ари- -стократахъ Но, чтобы оттѣнить искусственность писательской манеры г. Эртеля, позволю себѣ познакомить васъ съ музыкальяымъ нроизведеніемъ родственника Волхонскихъ, графа Облѣнищева. Этотъ графъ Облѣнищевъ, человѣкъ еще молодой, аристократа несомнѣнный. Бархатаыя жакетки онъ носитъ даже „невиданяаго покроя", аристократическая слова, въ родѣ топ аті, употребляетъ весьма часто, говорить объ искусствѣ постоянно и вдо- "бавокъ такъ изнѣженъ, такъ изнѣженъ, что даже ни на что не похоже. Любилъ онъ когда-то нѣкую Женни и потому создалъ музыкальную пьесу, нодъ названіемъ „Жизнь .Женни". Онъ .ее самъ играетъ своей кузинѣ Варѣ. Начало пьесы должно изображать слѣдующее: „Ни одной тревожной думы на душѣ. Небо сине. Въ сердцѣ горитъ любовь. •Соловьиная пѣсня навѣваетъ радужныя грёзы". Потомъ „соловей замолкъ". Музыка переноситъ насъ на Волгу. „День жаркій и душный. Раскаленныйвоздухъ неподвиженъ " и т. д. Слышатся звуки „Дубинушки", потомъ „разбойничьей пѣсни". Затѣмъ марсельеза. Послѣ марсельезы „надрывающій напѣвъ русской свадебной пѣсни" и „тріо изъ „Жизни за царя". Потомъ „торопливый темпъ опереточнаго вальсика нахально закрутился въ воздухѣ. Иногда грозный тулъ, подобный отдаленному волненію без- ■численной толпы, пытался бороться съ этимъ темпомъ, пытался потопить пошленьжіе его звуки въ своемъ внушительномъ рокотѣ... Но вальсикъ вырывался, какъ изступленный, дерзко и нагло заглушалъ этотъ рокотъ своею подленькой игривостью, и мало-по-малу рокотъ утихалъ, дробился, по- «пѣшалъ съ неуклюжею готовностью за расторопными звуками вальсика"... Можетъ быть все это выходило и очень хорошо, и трогательно въ исполненіи графа Облѣнищева, но, знакомясь съ содержаніемъ „Жизни Женни", вы невольно вспоминаете, что нѣчто въ этомъ родѣ вы уже гдѣ-то читали. Именно что-то о музыкальной пьесѣ, ®ъ которой величавые и грозные звуки марсельезы безуспѣшпо борятся съ какимито подленькими, но нахальными звуками... Ва! да это у Достоевскаго въ „Бѣсахъ", •талантливый мерзавецъ Лямшинъ играетъ въ салонѣ Лембке пьесу собственнаго сочиненія, подъ названіемъ „Франко-прусская война". Такъ, тамъ. Пьеса начинается грозными, вызывающими звуками марсельезы, къ которымъ присоединяются потомъ подленькіе (и слова-то именно эти у Достоевскаго) звуки вальса „Меіп ІіеЬег Аи§и8(;- сЬеп", постепенно заглушая и конфузя марсельезу... Но обратите вниманіе. какая разница. Достоевскому, настоящему мастеру, хотя и склонному къ вычурности, для изображенія цѣлой франко-прусской войны оказалось достаточнымъ двухъ мотивовъ —марсельезы и ЛидизісЬеп, и если вы перечтете „Вѣсовъ", то увидите, какое впечатлѣніе производила эта эпизодическая вещица. Г. же Эртель для изображенія „Жизни Женни" потрясаетъ небо и землю, зоветъ соловьевъ, ѣдетъ на Волгу, ухватываетъ нѣчто изъ „Жизни за Царя" —и все-таки изъ этого ничего не выходитъ. Я искренно желаю г. Эртелю быть проще, гораздо проще... X *)• На поминкахъ Достоевскаго въ Славянскомъ Влаготворительномъ Обществѣ А. Н. Майковъ говорилъ между прочимъ: „Очень часто случается, что, желая говорить о знаменитомъ покойникѣ, говорящіе болѣе высказываютъ себя, чѣмъ изображаютъ его... Мы, бывшіе близкіе (къ Достоевскому) люди, получили особенное значеніе, мы вдругъ очутились въ совсѣмъ особенномъ положеніи. Къ памъ предъявляются уже совсѣмъ новые для насъ вопросы. Отъ насъ хотятъ услышать интимныя подробности о покойномъ. Отъ насъ ждутъ множество отвѣтовъ па множество вопросовъ, которые даже едва ли кто формулировать можетъ... Близкіе люди, что они скажутъ, застигнутые врасцлохъ? Спросите Анну Григорьевну о Ѳедорѣ Михайловичѣ —она скажетъ: „Ахъ, какой это былъ мужъ! Какъ онъ меня любилъ, какъ я его любила!" Друзья что скажутъ? Ихъ отвѣты будутъ детальные, отрывочные, анекдотическіе, пожалуй, а никакъ ужъ не отвѣчающіе на предъявленные вопросы. Словомъ, отвѣты не интересные... О великихъ людяхъ, о великихъ писателяхъ мнѣ не особенно интересно знать, въ какомъ домѣ они жили, какое платье носили... Для меня всегда важнѣе внутренній міръ писателя и особенно русскаго писателя, его идеалы нравственные, философскіе, политическіе, его пониманіе Россіи, ея значенія въ мірѣ, ея исторіи; мнѣ интереснѣе этотъ, такъ сказать, идеальный очеркъ писателя, его душевный и умственный портретъ. Но дадутъ ли вамъ его близкіе люди? И къ нимъ ли надобно обратиться, чтобы его составить и нарисовать? Нѣтъ, всякій лучше можетъ это сдѣлать самъ и обратиться не *) 1884, январь.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4