79 СОЧИВЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 80 женіями. Оиредѣленнаятенденціявсей группы состояла только въ томъ, чтобы привлечь вниманіе общества къ такимъ сферамъ, которыя дотолѣ едва смѣли показаться въ литературѣ. Это было какъ-разъ вб-время, въ виду результатовъ крымской войны и послѣдовавшихъ за ней реформъ, долженствовавшихъ кореннымъ образомъ обновить весь нашъ общественный строй. Не мудрено, что упомянутая группа беллетристовъ имѣла большой успѣхъ —она внолнѣ соотвѣтствовала житейскому моменту, была костью отъ кости и плотью отъ плоти его. Не мудрено также, что общество прощало этой литературѣ разные ѳя изъяны. А прощать было что! Вопервыхъ, эта молодежь наносила оскорбленіе дѣйствіемъ всѣмъ традиціоннымъ, привычнымъ формамъ беллетристики: недосказанные разсказы, незавершенныя сценки, начала безъ конца и концы безъ начала, бѣглыя отмѣтки, еле очерченныя лица, отсутствіе „выдумки", какъ говорилъ Тургеневъ, то-есть сколько-нибудь стройной фабулы, и т. д. Это было большою дерзостью, о которой мы по теперешнему времени даже судить не можемъ, ибо тогдашнее старшее поколѣніе беллетристовъ, въ лицѣ Тургенева, Гончарова, Островскаго, давало высокіе образцы вполнѣ правильнаго въ архитектурномъ смыслѣ и вполнѣ законченнаго творчества. Но дерзость литературной молодежи на этомъ не останавливалась. Уже то могло казаться дерзостью, что центръ тяжести литературныхъ интересовъ передвигался изъ помѣщичьихъ усадебъ съ аллеями густолиственныхъ кленовъ, гдѣ такъ поэтически гуляли влюбленныя пары при лунномъ свѣтѣ; изъ гостиныхъ, заваленныхъ кипсеками и альбомами, гдѣ происходили такіе изящные разговоры; изъ бальныхъ залъ, сверкающихъ обнаженными дамскими плечами, брильянтами, мундирами—въ одноглазые мѣщанскіе домишки, въ кабаки, мужицкія избы, постоялые дворы, комнаты „снебилью". Но все это было еще, пожалуй, что называется, въ духѣ времени, ибо періодъ реформъ открывалъ, казалось, двери новой жизни, и натурально, что въ нихъ хлынулъ разный сѣрый мелкій людъ, давая свою окраску и литературѣ. Но дерзость литературной молодежи не останавливалась и передъ оскорбленіями самого этого духа времени. Только-что освобожденный, только - что признанный созрѣвшимъ для усвоенія гражданскихъ правъ мужикъ вдругъ являлся въ какомъ-нибудь очеркѣ Николая Успенскаго или Слѣпцова совершеннымъ дубиной, стоящимъ чуть не на уровнѣ какогонибудь папуаса. Только-что введенная судебная реформа вызывала у Гл. Успенскаго сцену въ окружномъ судѣ (въ „Разореньи"), которая оканчивалась безсмысленнымъ, хотя и невольнымъ издѣвательствомъ представителей правосудія надъ несчастной старухой. И все это прощалось, потому что подо всѣмъ этимъ былъ духъ жизни и правды. Въ воздухѣ носились радужныя надежды и ликованія, даже до приторности, и самая эта приторность должна была внушать подозрѣнія и опасенія людямъ, проницательнымъ или просто чуткимъ... Къ нашему времени изо всей этой шумной группы молодыхъ беллетристовъ, начавшихъ свою литературную дѣятельность въ шестидесятыхъ годахъ, сохранился одинъ Глѣбъ Успенскій. Кое-кто умеръ на полъпути, кое-кто засохъ живой, кое-кто, иаконецъ,утратилътипическія черты той группы. И вотъ что замѣчательно. Четверть вѣка работаетъ Успенскій, работаетъ въ настоящемъ—высокомъ и вмѣстѣ тяжеломъ - смыслѣ этого слова, работаетъ нодъ грозой собственной усталости и не менѣе страшной грозой появленія новыхъ читателей, иными условіями воснитанныхъ и потому чужихъ ему по духу. При этомъ самъ онъ не только не поступается ни единою изъ тѣхъ типическихъ чертъ, съ которыми пришелъ въ литературу, но еще усугубляетъ ихъ. Прежде онъ занимался разнымъ мелкимъ городскимъ людомъ—теперь спустился еще ниже въ мужицкую избу, почти не выходитъ оттуда и подчасъ бранчиво отстаиваетъ свою нозицію. Прежде онъ писалъ оборванные, но, по крайней мѣрѣ, цѣльно задуманные очерки, а теперь не только продолжаетъ это оскорбленіе бе ллетристики дѣйствіемъ, но еще дону скаетъ въ свои нисанія широкую струю прямо публицистики. Прежде онъ, во имя духа жизни и правды, говорилъ дерзости духу времени, а теперь доходитъ въ этомъ отношеніи до того, что вызываетъ грозные окрики; „до чего договорился Глѣбъ Успенскій!" И несмотря на эти окрики, внрочемъ, не изъ тучи гремящіе и все затихающіе, несмотря на очевидные и несомнѣнные изъяны въ его литературной манерѣ,симпатіикъ нему читателей все растутъ. Изъ „подающаго надежды" онъ сталъ яркимъ, характернымъ фактомъ исторіи русской литературы, навсегда занявшимъвъ ней оригинальное и почетное мѣсто. Бываютъ совершенно неправильныя физіономіи, которыя однако вамъ больше нравятся, чѣмъ писаные красавцы. Бываетъ и такъ, что какая-нибудь завѣдомая неправильность въ лицѣ любимаго человѣка, какой-нибудь очевидный изъявъ въ немъ становится особенно дорогимъ вамъ, именно потому, что это—особенность любимаго человѣка, одна изъ чертъ, которыя отличаютъ его, дорогого, отъ всѣхъ прочихъ, безразличныхъ или непріятныхъ. Вы отлично понимаете, что это изъянъ, и на другомъ лицѣ этотъ изъ-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4