®69 ПИСЬМА ПООТОРОННЯГО ВЪ РЕДАКЩЮ ОТЕЧЕСТВЕНЯЫХЪ ЗАПИСОЕЪ. 87а Но, спрашивается, какъ же г. Эргель •смотритъ на возможность выхода изъ такого 'сумбура, который производить въ деревнѣ неулегшаяся борьба стараго съ новымъ? Самолично онъ никакого выхода не знаетъ, потому что отъѣздъ степняка въ Европу '(„Аддіо") есть именно только отъѣздъ, а не выходъ. Что же касается самой деревни или, пожалуй, всего нашего отечества, то тутъ г. Эртель останавливается въ вопросительномъ положеніи, какъ мы уже видѣли. Съ одной стороны: „главное дѣло—свинья", ■съ другой—„міръ". За кѣмъ побѣда, за кого •будущее? Г. Эртель видитъ торжество ■свиньи, боится, что она и еще пуще будетъ торжествовать, но все-таки остается при ■своемъ вопросительномъ знакѣ. Мнѣ кажется, что дѣло и проще, и вмѣстѣ сложнѣе, чѣмъ «оно представляется автору... Позвольте вернуться къ Василію Мирояычу, который настаиваетъ на „свиньѣ", и къ Трофиму, который возлюбилъ „міръ". Хотя авторъ обнаружилъ на этотъ разъ достаточнотакта, чтобы не сдѣлать изъВасилія Мироныча злодѣя, но всѣ симпатіи его па -сторонѣ Трофима, этого хранителя „дѣдовскихъ" преданій. Авторъ, очевидно, желадъ бы, чтобы восторжествовалъ онъ, анеВасилій Миронычъ. Между тѣмъ, въ числѣ излюбленныхъ мыслей Трофима находится, напримѣръ, такая: крестьяне, это „хрестьяне",хри- <стіане, и получили они это свое названіе отъ имениХриста, и какъ Христосъпретерпѣлъ, такъи „хрестьяпе" должны терпѣть,чего вовсе не полагается купцамъ, помѣщикамъ, чиловникамъ, ибо они не христіане. Есть трогательность въ этомъ наивномъ опредѣленіи я пониманіи, но наивность эта такъ очевидна, что, конечно, ей нельзя предсказать въ будущемъ торжества; нельзя, да и нежелательно вовсе, съ чѣмъ, я думаю, и г. Эртель согласится. Слѣдовательно,въ той„сторонѣ", которую свято охраняетъ Трофимъ, даже тамъ, гдѣ она трогательна и самоотверженна, отнюдь не все заслуживаетъ сочувствія илисодѣйствія. Дѣло, зпачитъ, сложнѣе, чѣмъ дилемма—„свинья" или „міръ". Но вмѣстѣ -съ тѣмъ суммировать всю изображенную г. Эртелемъ неурядицу и найти если не практическій путь исхода изъ нея, то, по крайней мѣрѣ, теоретическую формулу ея причинъ совсѣмъ уже не такъ трудно. Ее нашла несчастная, недалекая офицерша, окончившая, какъ выше упомянуто, дни свои самоубійствомъ. Въ своей предсмертной исповѣди она пишетъ: „Стало мнѣ замѣтно по деревнямъ, что большое есть желаніе у мужичковъ ребятъ учить. И такое даже желаніе, что готовы навсякія жертвы. И я это замѣчала и была очень рада. Я • ■такъ думала: прискучила имъ темнота. И думала, что хорошо это. И какъ стала учить сама, сдѣлалась совсѣмъ довольная. Но только вмѣсто того я несчастная. И на несчастье-то мое натолкнуло меня вотъ что. Приносить мнѣ Василь-Миропычевъ сынишка листокъиговоритъ: —Ну-ка,прочти!— иулыбается. Аонъ ужъ твердо пишетъ. —Что это? —„Батѣ росписку написалъ; Егоровъ Ѳомаржи взаймы взялъ, такъ насчетържи". Прочла я... И что же вы думаете? И неустойка тамъ, и штрафъ, и проценты... Ужасъ что такое!" Оказывается, что у сынишки Василья Мироныча есть еще книга, въ которой онъ аккуратно и съ знаніемъ дѣла ведетъ счетъ приходамъ и расходамъ насчетъ свиней, муки и прочаго. Офицерша пришла въ раздумье. „И стало мнѣ замѣтно, продолжаетъ она:—что ежели граматный, онъ не иначе, какъ промышляетъ или находить должность. Ивотъ еще что: кто понятливѣе, тотъ самый и есть опасный человѣкь. А почему это такъ выходить, я не замѣчала. Только я вотъ что думала: „ну, еслия обучу и вмѣсто того разведу кулаковъ. И если кулаки будутъ знать ариѳметику и всякіе разсчеты, то неужели это будетъ лучше?" Эта печальная мысль до того заѣла офицершу, что она, несчастная и въ личной жизни, наконецъ, не выдержала и отравилась. Ядовитый вопросъ, подкосившій бѣдную офицершу, не новъ и не спеціально только къ мужицкой сферѣ приложишь. Давно извѣстно, что знаніе, какъ и всякое оружіе, можетъ служить добру и злу, смотря по тому, въ чьихь оно рукахъ находится и какое употребленіе изъ него дѣлается. Офицерша для себя лично могла бы найти утѣшеніе въ томъ, что ей приходится учить и такихь ребятъ, отцы которыхъ не занимаются операціями Василія Мироныча и которые, слѣдовательно, могутъ воспользоваться „ариеметикой и всякими разсчетами" только съ оборонительными цѣлямй противъ того же, можетъ быть, Василія Мироныча. Притомь же она могла бы вѣдь не только „ариѳметикѣ и всякимь разсчетамъ" учить, а также и нравственное вліяніе имѣть. Такъ что въ концѣ концовъ отравиться она, пожалуй, слишкомъ поторопилась, но въ ея скорбномъ выводѣ есть во всякомъ случаѣ доля правды, и ея еще больше въ слѣдующихь словахь офицерши; „И какъ же мнѣ не учить, когда вмѣсто того такіе у нихъ помыслы, и ежели грамотному человѣку одинъ выходить просторъ—грабить". Дорогого стоить это слово немудрой офицерши, и если бы г. Эртель вслушался въ него съ такимь же предупредительнымъ вниманіемъ, съ какимъ онъ ловить каждое душевное движеніе своего степняка, то онъ, 28*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4